Текст: ГодЛитературы.РФ
В издательстве «Фантом Пресс» и в Яндекс Книгах вышел роман «Голодный прилив» Амитава Гоша, индийского писателя, номинанта на Нобелевскую премию 2025 года, автора «Стеклянного дворца» и «Ибисовой трилогии».
Действие «Голодного прилива» разворачивается в Сундарбане, гигантском мангровом лесу на границе Индии и Бангладеш, в дельте великих рек.
В Сундарбаны приезжают двое чужаков. Пия, биолог с бенгальскими корнями, хочет разгадать тайны редчайшего речного дельфина. Ей противостоит самоуверенный переводчик Канаи Датта, которого сюда привела просьба тетушки. Их судьбы неожиданно связывает молчаливый рыбак Фокир. Тонко чувствуя природу, он лучше любого ученого понимает жизнь мангровых зарослей.
Это роман о том, как трудно понять чужой мир и как важно научиться его слышать. Предлагаем прочитать фрагмент.
Амитав Гош. Голодный прилив: Роман / Пер. с англ. М. Александровой. — М.: Фантом Пресс, 2026. — 544 с.
ЛУСИБАРИ
Когда лодка фонда привезла Канаи и Нилиму в Лусибари, начинался отлив, и без того высокая дамба, окружавшая остров, стала еще выше — с воды было не видно, что лежит по другую ее сторону. Взобравшись по насыпи, Канаи увидел внизу деревню Лусибари, и память внезапно будто развернула перед ним карту, и весь остров раскинулся перед его глазами.
Лусибари, около двух километров длиной из конца в конец, имел форму раковины. Это самый южный из населенных островов земли отлива, и на пятидесяти квадратных километрах мангровых зарослей, отделявших его от открытого моря, не найти других поселений. Хотя поблизости имелось множество других островов, Лусибари отрезан от них четырьмя реками. Их этих рек две были среднего размера, а третья настолько мелкая, что почти терялась в иле во время отлива. Но вот острая оконечность острова — самая узкая спираль раковины — вдавалась в реку, которая была одной из самых могучих в стране приливов, Раймангол.
Если смотреть на Раймангол с Лусибари в период прилива, кажется, что это и не река вовсе, бескрайняя водная ширь напоминала больше морской залив или очень широкое устье. Пять проток впадали здесь в реку, образуя огромную мохону. В отлив устья других рек отчетливо видны издалека — гигантские порталы, прорывающие кольцо зеленых галерей, окружающих мохону. Но Канаи знал, что в прилив все это исчезнет: поднимающиеся воды мохоны поглотят и джунгли, и реки, и их устья. Если бы не верхушки нескольких деревьев кевра, можно было бы подумать, что смотришь на водный простор, тянущийся за горизонт. В зависимости от уровня воды, насколько Канаи помнил, вид вызывал либо восторг, либо ужас. Во время отлива, когда дамба, или бад, поднималась высоко над водой, Лусибари напоминал огромный земляной ковчег, безмятежно плывущий над водно-илистыми просторами. И только в прилив становилось очевидно, что внутренняя часть острова находится ниже уровня воды. В такие моменты еще несколько часов назад непотопляемый корабль превращался в хрупкое блюдце, что в любой момент может перевернуться и, описывая круги, погрузиться в пучину.
От узкой оконечности острова илистая отмель тянулась далеко в воду. Эта коса была подобна земляному флюгеру, менявшему направление в зависимости от преобладающих течений. Но так же, как флюгер остается прикрепленным к своей мачте, коса тоже упорно держалась за остров. Она образовала естественный пирс, и именно там паромы и лодки обычно высаживали пассажиров. На Лусибари не было доков и причалов, поскольку течения и приливы, омывавшие его, были слишком могучи, чтобы позволить строительство постоянных сооружений.
Главная деревня острова — тоже называвшаяся Лусибари — располагалась у основания илистой отмели, с подветренной стороны дамбы. Вновь прибывший, глядя на Лусибари с гребня дамбы, с первого взгляда подумал бы, что деревня ничем не отличается от тысяч таких же по всей Бенгалии — компактное поселение, состоящее из крытых пальмовыми листьями хижин и лачуг с бамбуковыми стенами. Но при ближайшем рассмотрении обнаруживалась совсем иная, серьезно отличающаяся от обычной, картина.
В центре деревни находился мейдан, открытое пространство не настолько правильной геометрической формы, чтобы назвать его площадью. В одном конце этого замысловато изогнутого мейдана был устроен рынок — нагромождение лотков, пустовавших большую часть недели и оживавших лишь по субботам, в базарный день. На другом конце мейдана, возвышаясь над деревней, стояла школа. Именно это здание привносило элемент необычности, даже оригинальности в облик деревни. Хотя и небольшое само по себе, здание высилось над окружавшими его лачугами, хижинами и хибарами, подобно собору. Над главным входом кирпичом было выложено название школы и дата строительства: “Средняя школа сэра Дэниэла Гамильтона 1938”. Фасад состоял из длинной тенистой веранды, украшенной канелированными колоннами, неоклассическими фронтонами, псевдомавританскими арками и прочими такого рода элементами школьной архитектуры того периода. Классы были просторными и светлыми, с высокими окнами.
Недалеко от школы находился комплекс построек, скрытый от посторонних глаз завесой деревьев. Дом, стоявший в центре, был гораздо меньше и не так бросался в глаза, как школа, хотя облик имел, пожалуй, более поразительный. Выстроенный целиком из дерева, он стоял на опоре из двухметровых свай, словно намекая, что принадлежит скорее Гималаям, чем стране приливов. Крыша его представляла собой высокую деревянную пирамиду, покоящуюся на сетке симметричных линий: сваи и колонны, окна и балюстрады. Ряды французских окон со ставнями выходили на затененную веранду, которая тянулась вокруг всего дома. Перед домом был пруд, заросший лилиями, вокруг него вилась кирпичная дорожка, подернутая мхом.
В 1970-м, по воспоминаниям Канаи, дом выглядел заброшенным и уединенным. Хотя он и располагался в центре деревни, поблизости было мало других жилищ. Казалось, некое давнее почтительное отношение или уважение побуждало островитян держаться подальше от этого деревянного дома. Но сейчас все иначе. С первого взгляда было ясно, что этот квартал один из самых оживленных на острове. Вокруг дома выросли группы хижин, домов, лавочек, кондитерских и тому подобных построек. В переулках, петлявших по кварталу, разносились звуки музыки из какого-то фильма, в воздухе стоял густой запах свежеподжаренных джилипи.
Оглянувшись через плечо, Канаи увидел, что Нилима оживленно обсуждает дела своего фонда с двумя активистками из Женского союза. Ускользнув потихоньку, он толкнул ворота и поспешил по заросшей мхом тропинке, ведущей к дому. Удивительно, но никакие звуки и шумы деревни, похоже, не проникали внутрь, и на миг Канаи почудилось, будто он попал в петлю времени. Дом казался одновременно очень старым и совсем новым. Дерево, выцветшее от солнца и дождя, обрело серебристую патину, как некоторые виды древесной коры, оно отражало свет так, что казалось полупрозрачным, будто поверхность из зеркального металла. Сейчас — почти синего цвета, повторяя оттенок неба.
Добравшись до свай, Канаи остановился взглянуть на пятнистую нижнюю часть дома — геометрический узор теней оказался ровно таким, как он помнил. Он поднялся по ступеням и направлялся к входной двери, когда услышал дядин голос, доносившийся из прошлого.
— Сюда не надо идти, — говорил Нирмол. — Разве ты не помнишь? Ключ от парадной двери потерян много лет назад. Нам приходится обходить весь дом.
Повторяя шаг за шагом свой прошлый визит, Канаи двинулся по веранде, завернул за угол, потом вдоль другого крыла, пока не подошел к маленькой двери в задней части дома. Дверь подалась сразу же, и первым, на что упал его взгляд, оказался старомодный фаянсовый унитаз с деревянным сиденьем. Рядом с ним — огромная чугунная ванна на фигурных ножках и с закругленным ободом. Над ней, словно цветок, поникший на увядшем стебле, вилась лейка душа.
Металл немного заржавел с тех пор, как Канаи впервые увидел его, но в остальном ничего не изменилось. Канаи вспомнил, как он обрадовался тогда в детстве, увидев эту ванную. До того он вынужден был мыться в пруду, как Нирмол с Нилимой, и ему ужасно хотелось встать под душ.
— Это ша´хеби чоуба´чча, лохань белого человека, — показал Нирмол. — Шахебы в них моются.
Канаи вспомнил, что был поражен меткостью описания, но вместе с тем обижен, что с ним разговаривали как с деревенщиной, словно он никогда не видал ничего подобного.
— Я знаю, что это такое, — ответил он. — Это ванна.
Вторая дверь в ванной вела внутрь дома. Толкнув ее, Канаи оказался в громадной комнате, обшитой деревянными панелями. Облака пыли висели, как будто застыв в косых полосах света, проникавшего сквозь ставни. Большая железная кровать одиноко стояла посередине комнаты, словно остатки затонувшего атолла. На стенах висели выцветшие портреты в тяжелых рамах — мемсахиб в длинных платьях и мужчины в бриджах.
Канаи остановился перед портретом молодой женщины в кружевном платье, она сидела на лугу, усеянном желтыми цветами. На заднем плане виднелись крутые склоны, покрытые пурпурным дроком, и заснеженные горы. Потемневшая медная табличка под картиной гласила: “Люси Мак-Кей Гамильтон, остров Арран”.
— Кем она была? — услышал Канаи свой голос, будто доносящийся из прошлого. — Кто такая Люси Гамильтон?
— Женщина, в честь которой назван этот остров.
— Она тут жила? В этом доме?
— Нет. Она направлялась сюда из дальнего конца Европы, когда ее корабль перевернулся. Она так никогда и не увидела дом, но поскольку он был построен для нее, люди называли его Люси’р-бари. А потом название сократилось до Лусибари, так остров и получил свое имя. Но хотя именно этот дом и был изначально Лусибари, люди его так не называют. Теперь все говорят о нем “Гамильтон-Хаус”.
— Почему?
— Потому что его построил сэр Дэниэл Мак-Киннон Гамильтон, дядя Люси. Разве ты не видел его имя на здании школы?
— А кем он был?
— Ты действительно хочешь знать?
— Да.
— Что ж, ладно. Слушай. — Палец с узловатыми костяшками суставов устремился вверх, указывая на небеса. — Теперь, раз ты спросил, придется слушать. И слушай внимательно, ибо все это — правда.
ПАДЕНИЕ
День клонился к вечеру, когда рыбацкая лодка вдалеке прочертила царапину в поле зрения Пии, прервав ритм ее бдения. Сначала это была всего лишь точка на линзе бинокля, неподвижное пятнышко, застывшее в дальнем конце слияния нескольких рек. Через некоторое время, когда точка чуть увеличилась в размерах, Пия разглядела, что это маленький челнок с полукруглым навесом на корме. На борту, кажется, только один рыбак. Он методично забрасывал сеть, выпрямляясь для броска и наклоняясь, чтобы вытащить улов.
Пия провела уже три часа в своей “дежурной” позиции на носу катера. Прижав бинокль к глазам, она осматривала воду, дожидаясь всплеска или черного или серого пятна, прорывающегося сквозь серовато-коричневую поверхность. Но пока ее бдение не увенчалось успехом, за весь день ни единого наблюдения, ни разу. Был один обнадеживающий момент, но все закончилось появлением ската, взмывшего в воздух, длинный хвост волочился за ним, как бечевка воздушного змея. Потом еще одна ложная тревога. Примчался Медж-да, в большом возбуждении размахивая руками, дескать, он увидел дельфина. Но оказалось, что его внимание привлекла группа крокодилов, гревшихся на отмели. Мотивы Медж-да, побудившие его обратить на них внимание, стали очевидны, когда он потер пальцы, давая понять, что заслужил чаевые. Это разозлило Пию, и она раздосадованно отмахнулась.
Разумеется, она заметила крокодилов гораздо раньше, чем он, — она их увидела еще за пару километров. Четыре особи, и огромные: если измерять от носа до кончика хвоста, самый крупный был, пожалуй, длиной с их катер. Она представила, каково было бы столкнуться с таким чудовищем, и невольно содрогнулась при одной только мысли.
Но это и все. Больше они ничего не видели. Хотя Пия не знала, чего ожидать, но не предполагала такой тотальной пустоты. Было абсолютно точно известно, что некогда в этих водах водилось множество дельфинов. Это подтверждали несколько зоологов девятнадцатого века. “Открыватель” гангских дельфинов, Уильям Роксбург, прямо заявлял, что пресноводные дельфины Ганга “блаженствовали в лабиринте рек и заливов к югу и юго-востоку от Калькутты”. Именно там Пия сейчас и находилась, и все же за много часов тщательных наблюдений ей так и не удалось заметить своего первого дельфина. Впрочем, и рыбаков она видела немного. Пия надеялась, что поездка подарит встречи со знающими людьми, но сегодня такого шанса не выпало. Она видела много забитых людьми паромов и катеров, но лишь несколько рыбацких лодок — так мало, будто в этом районе рыбная ловля запрещена. Этот маленький челнок вдали был первой лодкой, которая им встретилась за долгое время, и не оставалось сомнений, что катер пройдет в паре сотен метров от него. Она начала прикидывать, стоит ли делать крюк.
Потянувшись к поясу, Пия отстегнула дальномер. Прибор был похож на усеченный бинокль с двумя окулярами на одном конце и только одной здоровенной линзой на другом. Пия направила эту линзу на рыбацкую лодку и нажала кнопку, измеряя расстояние до нее. Через секунду, звонко пискнув, прибор выдал ответ: 1,1 километра.
Пия не могла разглядеть рыбака отчетливо, но, кажется, это был немолодой мужчина, поскольку вокруг рта и на подбородке явно белела щетина. На голове намотано что-то вроде тюрбана, но тело обнажено, только вокруг талии обернут кусок ткани, пропущенный между ног. Тело тощее, почти изможденное, как у человека, состарившегося на воде, медленно уступавшего свою плоть ветру и солнцу. Она встречала множество таких рыбаков на реках, и они часто бывали источником дельных советов и ценной информации. Пия решила, что стоит потратить несколько минут, чтобы показать ему карточки.
До этого она дважды просила сделать крюк, но Медж-да, который был рулевым, после инцидента с крокодилами стал совсем недружелюбен и в обоих случаях игнорировал просьбы. Однако на это раз она намерена была добиться своего.
Медж-да с инспектором сидели плечом к плечу в застекленной рубке. Отойдя от носа, она повернулась лицом к мужчинам. Медж-да, сидевший у руля, при ее приближении опустил глаза — такая скрытность слишком откровенно демонстрировала, что говорил он о ней.
Вытащив карточку, Пия подошла к рубке и встала прямо напротив Медж-да.
— Стоп! — сказала она, прижав к стеклу раскрытую ладонь. Медж-да взглядом проследил за движением ее пальца в направлении лодки, теперь отчетливо видимой впереди. — Плыви туда, — скомандовала она. — К лодке. Я хочу выяснить, вдруг он знает про это. — Поясняя, что имеет в виду, она показала карточку.
Дверь рубки распахнулась, инспектор вышел наружу, поддергивая штаны. Он прошел по палубе и склонился над планширом, приложив ладонь к глазам. Нахмурился, присматриваясь к лодке. Сплюнув в воду, он что-то пробормотал лоцману. Последовал короткий диалог, а затем Медж-да кивнул и взялся за штурвал. Нос катера начал поворачивать в сторону лодки.
— Хорошо, — проговорила Пия, но инспектор как будто не услышал, все его внимание было теперь полностью сосредоточено на лодке.
Напряженное выражение его лица озадачило Пию, а еще взгляд — настолько хищный, что трудно было поверить, будто он всего лишь уступает ее желаниям.
Рыбак выпрямился, готовясь вновь забросить сеть, лодка не двигалась, однако чуть увеличивалась в размерах всякий раз, когда попадала в поле зрения. Теперь до нее оставалось меньше километра — Пия все время сверялась по дальномеру с того момента, как катер повернул. До сих пор рыбак, казалось, не замечал их присутствия, но когда стало очевидно, что катер меняет курс, он прервал работу и повернулся в их сторону. Внезапно лицо его напряглось в тревоге. В бинокль Пия могла разглядеть даже глаза, ярко выделявшиеся на темном фоне кожи. Он повернул голову, и губы его зашевелились, словно он говорил с кем-то. Переместив фокус, Пия увидела, что рыбак в лодке не один, как она сначала думала, с ним был ребенок — сын или внук? Мальчик сидел, съежившись, на носу. Видимо, это он предупредил рыбака о приближении катера. Указывая рукой в их сторону, малыш сжался — неужели от страха?
Спустя мгновение стало ясно, что так и есть: и мужчина, и мальчик напуганы. Мужчина вытащил весла и принялся яростно грести, а мальчик, пометавшись по лодке, спрятался под навесом на корме. Лодка находилась метрах в пятидесяти от устья узкого ручья — такое расстояние можно было покрыть за несколько десятков взмахов весла. Именно к этой протоке они и направлялись. Лес, обрамлявший берега ручья, был наполовину затоплен приливом, и маленькая лодка могла бы ускользнуть от катера, скрывшись в мангровых зарослях. Вода стояла достаточно высоко, чтобы унести их глубоко в чащу, в идеальное укрытие. Они будут надежно скрыты и смогут сбежать.
Что-то в этой ситуации насторожило Пию. И на Иравади, и на Меконге рыбаки порой опасались, что чужаки могут помешать, особенно если чувствовался чиновничий душок, однако она никогда не видела, чтобы рыбацкая лодка всерьез пыталась скрыться.
Пия посмотрела направо. Теперь инспектор стоял на носу катера, и на плече у него висела винтовка. Он достал оружие, пока она отвлеклась на лодку. Реакция рыбака стала понятной. Повернувшись к инспектору, Пия ткнула пальцем в винтовку:
— Это зачем? Для чего вам это нужно?
Инспектор не отреагировал на вопрос, и она повысила голос:
— Уберите оружие. В нем нет необходимости.
Он бесцеремонно отмахнулся от нее и крикнул что-то Медж-да. Мотор взвыл, и катер рванул вперед, стремительно настигая лодку.
Теперь Пия поняла, что ситуация, хотя и созданная ею самой, полностью вышла из-под ее контроля и даже понимания. Единственное объяснение, которое она могла придумать, — рыбак забрасывал сеть в запрещенном районе, только это и могло спровоцировать погоню. Какова бы ни была причина, она должна была прекратить эту охоту — если пойдут слухи, что она конфликтует с местными, ее работа под угрозой.
Повернувшись к рубке, Пия решительно махнула Медж-да:
— Стоп! Дальше мы не идем. Хватит.
Она уже готова была ворваться в рубку, когда инспектор начал что-то орать рыбаку. Он вскинул винтовку к плечу, определенно угрожая выстрелить.
Пия пришла в ужас.
— Что ты, черт возьми, творишь? — Она бросилась к инспектору, вцепилась в руку, пытаясь отвести ствол в сторону.
Тот ткнул ее локтем. Сильный удар пришелся в ключицу и отбросил ее назад. Пия выпустила карточки, схватившись за плечо.
Рыбак бросил весла, Медж-да заглушил мотор, и катер подплыл к челноку. Выкрикнув приказ, инспектор швырнул канат, и рыбак закрепил его на лодке. Ребенок наблюдал за всем этим из своего укрытия под навесом.
Инспектор рявкнул что-то вопросительное, рыбак отозвался невнятным бормотанием. Ответ явно удовлетворил инспектора, поскольку тот с довольной улыбкой повернулся к Медж-да. Они перебросились короткими фразами, а затем инспектор повернулся к Пии и обвиняющим тоном выплюнул слово “браконьер”.
— Что? — переспросила Пия. Даже если бы она хотела поверить, это обвинение казалось неправдоподобным. Она отрицательно помотала головой. — Он же просто ловил рыбу.
— Браконьер, — повторил инспектор, тыча винтовкой в сторону рыбака. — Браконьер.
Теперь ей все стало ясно: как она и предполагала, рыбак забрасывал сеть там, где запрещено. И выбрал такое место, чтобы можно было сбежать в случае появления испекции. Он решил, что катер — очередное туристическое судно, и не сообразил, пока не стало слишком поздно, что на борту находится вооруженный лесной инспектор. И теперь ему придется либо дать взятку, либо заплатить штраф.
Рыбак стоял в лодке, устало опираясь на весло. Вид его поразил Пию, вблизи стало очевидно, что это вовсе не седобородый старикан, за которого она его приняла, а примерно ее ровесник, лет тридцати. Он не был истощен, просто очень худ, длинные жилистые конечности казались почти лишенными мышечной плоти. И белесый налет на подбородке оказался вовсе не щетиной, это были кристаллы соли, осевшие на лице за долгий день, проведенный на соленых водах. Лицо было худым, с заостренными чертами, впалые щеки будто увеличивали размер глаз. Ткань, обмотанная вокруг талии, — всего лишь выцветшая тряпка — в сочетании с тощим телом наводила на мысли об абсолютной нищете. Однако в позе его чувствовался вызов, противоречащий кажущейся беззащитности его обнаженной груди и выпирающих костей. Рыбак настороженно смотрел на инспектора, словно прикидывая, сколько точно денег придется потерять. По меньшей мере недельный заработок, предположила Пия, если не месячный.
Словно напоминая Пии о ее роли в данной ситуации, инспектор наклонился поднять карточки с палубы. Сейчас, настигнув жертву, он уже никуда не торопился. Протягивая карточки, он кивнул в сторону лодки, предлагая показать материалы рыбаку.
Пии не верилось, что он просит ее продолжать, как будто ничего не произошло. Она спрятала руки за спину, отрицательно помотала головой. Он опять сунул ей карточки, и на этот раз винтовка качнулась вместе с рукой, словно он намеревался подтолкнуть ее к рыбаку. Пия пожала плечами:
— Ладно.
Расстегнув рабочий пояс, она убрала его в рюкзак вместе с биноклем. Затем подошла к борту. Лодка покачивалась прямо внизу, привязанная к катеру, и лицо рыбака оказалось сейчас на уровне ее коленей.
Увидев ее, рыбак оторопел. Все его внимание было обращено на инспектора, он и не предполагал, что на катере находится женщина. Ее присутствие, кажется, смутило парня. Он потянулся к куску ткани, обмотанному вокруг головы, и сдернул его. Ткань развернулась и сползла вниз, окутывая его тело, словно занавес. Он завязал ткань на талии, и Пия увидела, что то, что она приняла за тюрбан, было на самом деле свернутым саронгом. В этом жесте проявилось и уважение, и признание ее присутствия, растрогавшее Пию, — первое нормальное человеческое поведение с того момента, как она оказалась на катере. Несмотря на необычность обстоятельств, Пии не терпелось увидеть его реакцию на картинку.
Она опустилась на одно колено и, когда их лица оказались друг против друга, показала карточку. Она попыталась ободрительно улыбнуться, но он не смотрел в глаза. Отведя взгляд от карточки, он поднял руку, указывая вверх по течению. Жест был таким поспешным и рассеянным, что сначала она подумала, что он не понял. Но он кивнул, словно подтверждая: да, там я их и видел. Но кого именно? Она вновь сунула ему карточку, ожидая, что он ткнет в картинку с гангским дельфином, более распространенным из этих двух видов. К ее изумлению, палец опустился на изображение иравадийского дельфина, Orcaella brevirostris. Парень произнес что-то на бенгали и поднял вверх шесть пальцев.
— Шесть? — переспросила она. Пия разволновалась. — Ты уверен?
Детский плач прервал ее. Подняв голову, она увидела, что инспектор уже забрался в лодку. И сейчас рылся в вещах, сложенных под навесом. Малыш жался к борту лодки, притиснув руки к груди. Внезапно обернувшись, инспектор схватил мальчика и силой разжал ему руки — очевидно, ребенок пытался утаить тонкую пачку банкнот. Инспектор вырвал деньги и сунул себе в карман. Напоследок отвесив мальчишке подзатыльник, он забрался обратно на катер.
Пия, глядя на сцену сверху, вдруг вспомнила про свои собственные деньги, что она держала в поясной сумке. Она украдкой расстегнула молнию и выудила несколько купюр. Свернув их в ладони, она подождала, пока Медж-да заведет мотор. Когда инспектор отвернулся, она перегнулась через борт и вытянула руку в сторону рыбака.
— Вот! Вот! — Она говорила тихо, и шум мотора заглушал голос.
Между лодкой и катером уже образовался клин воды, но она была уверена, что сможет перебросить деньги, если удастся взобраться чуть повыше. Рядом стоял пластиковый стул, и она придвинула его к борту. Взгромоздилась на него, опираясь на планшир.
— Держи! — Пия швырнула деньги, сопроводив жест громким призывным шипением.