Первая часть:
Текст: Игорь Дуардович, литературный критик, редактор, директор журнала «Вопросы литературы»
Выбранное подчеркнуть: актуальная / современная / пластичная
Поэзия всегда актуальна, поскольку всегда актуальны любовь, ненависть, страх смерти, одиночество и любое другое чувство. Не вижу здесь противоречия: подлинно современное, а не рядящееся под актуальность, искусство, как правило, переживает свое время и имеет шанс остаться в истории. Я не вижу союза «или» между актуальностью/современностью и пластичностью — только «и»: как у Пушкина о Россини: «Не внемля критике суровой, / Он вечно тот же, вечно новый». То же самое можно сказать и о поэзии.
С другой стороны, я никогда не понимал обозначения поэзии как актуального искусства. Поэзия для меня — это консервативный способ говорить в рифму и с четкой ритмической организацией, как читать мантры. В этом смысле ни актуальной, ни пластичной она не является. Но при этом поэзия будет вечно новой, потому что она каждый раз — удивление перед миром, позволяющее почувствовать себя на миг первооткрывателем чего-то большего и лучшего, чем ты сам, но в то же время это что-то является частью тебя самого. Поэзии не нужна актуальность в техническом смысле — она актуальна по причине существования человека, и этого достаточно. Попытка догрузить ее «пластичностью» — от неумения загрузить словами.
Вспомним стихотворение Венди Коуп о споре с плоскоземельщиком, которое пятнадцать лет назад казалось карикатурой, а теперь стало почти документальной зарисовкой: поэзия неизбежно осмысляет реальность с каким-то запаздыванием, и то, что опаздывает на десять-двадцать лет, принято называть «актуальным», а то, что на сто-двести, — «консервативным» или «традиционным». Мне кажется, важнее говорить о качестве осмысления, чем о временном зазоре. Сами ярлыки «актуальная поэзия» или «концептуальное искусство» навязли в зубах, не выражая, в сущности, ничего, — «актуальной», например, можно назвать как концептуальную поэзию Даниила Андреева, так и подлинно актуальные ямбы на злобу дня какого-нибудь иноагента, не оценивая, что из этого лучше.
Поэзия как музей и как опера
Для кого-то опера — вовсе не «музейное искусство», а живая жизнь. Для меня, как постоянного посетителя оперного театра в городах, где бываю, и еще более постоянного зрителя телеканалов Mezzo и Mezzo Live HD, опера часто современней и актуальней поэзии. Разные жанры живут в разных ритмах.
Поэзия существует, пока жив хоть один поэт: «И славен буду я, доколь в подлунном мире / Жив будет хоть один пиит». И пока есть хоть один читатель поэзии. Если не останется ни того, ни другого (см. печальное стихотворение Боратынского «Последний поэт»), она исчезнет, то есть произойдет непоправимая духовная катастрофа. Но «музейным искусством» ей стать не грозит, ибо невозможно мумифицировать саму жизнь, запечатленную в слове. Такая ситуация невозможна из-за самого словесного строительного материала, который слишком доступен для любого и слишком просится, чтобы его использовали. Всегда найдется человек, который сочинит стихотворение и прочтет его себе, миру и другому человеку, хоть палочкой на песке напишет, но найдет способ его показать другому человеку. А может и не покажет, но сочинит непременно.
Но что такое опера? Опера — это историческое явление в культуре, она возникла на определенном этапе, достигла своего расцвета, а сейчас тихо, благородно уходит, но расщепляется: отдельно в популярной культуре живут арии, увертюры. Поэзия — один из фундаментов культуры, в этом смысле она до культуры. Поэтому поэзия будет всегда.
Однако есть и обратный ответ: эта ситуация уже настала, и это не самая плохая ситуация — поэзия уже давно стала «музейной», то есть элитарной, чему можно только порадоваться. Между поэзией и родом людским давно легла труднопреодолимая пропасть, и, выбирая между профанацией (рэпом, слэмом) и музеем, я предпочел бы музей или библиотеку. Искусство и музей — пусть они будут где-то рядом: когда это мешало новому Сезанну или Родену? Поэзия не должна иметь массовый характер, она должна привлекать интеллектуальную элиту общества, точно так же, как именно интеллектуальные круги привлекает в современном мире опера.
Люди, которые ей (поэзией) живут, так и будут всегда ею жить. Да, на полках книжных лавок у метро и остановок поэтических книг обычно нет вовсе, хорошо, если томик Пушкина найдется, — и все же раритетом — в самом печальном смысле этого слова — поэзия не может стать: из-за своей природы, потому что связана с языком. Пока жив язык, поэзия жива.
Кризис — есть или нет
Поэзия — это не производство автомобилей или электрочайников. Достаточно одного гениального стихотворения, чтобы можно было забыть о кризисе. Поэтому никакого кризиса поэзии не вижу, напротив, наблюдаю невероятный всплеск, равный, на мой взгляд, Серебряному веку. Есть большое число хороших поэтов и несколько гениев. Больших поэтов всегда мало, но они всегда есть. Вот и сейчас — мало, но есть. Читатели — дело приходящее, их отсутствие никогда не было показателем кризиса, так же как и их чрезмерное количество никогда не было доказательством величия того или иного автора.
Повторю: кризиса в поэзии нет и никогда не было, наоборот, вижу даже начало нового золотого века русской поэзии, и это, безусловно, связано с развитием цифровой индустрии, особенно блогосферы, восходящей к эпистолярному жанру. Посмотрите, только на «Стихи.ру» более миллиона авторов, а бурный интерес молодежи к поэтическому баттлу, в свою очередь, восходящий к русской народной частушке, — и этот перечень можно продолжать. Я сам, как и многие мои коллеги по цеху, время от времени являясь членом жюри всевозможных поэтических конкурсов и премий, на своей «шкуре» постоянно испытываю этот зуд к стихотворному искусству огромной армии молодых поэтов, штурмующих поэтический олимп.
Если же говорить о кризисе, — подобно кризису развития в экономической индустрии, можно уверенно констатировать: да, есть кризис развития. В первую очередь это связано с отсутствием здоровой, нелицеприятной и хирургически «злой» критики. Но кризис поэзии — это очень уж туманно звучит. Иначе я бы сказал так: сейчас есть кризис перепроизводства в поэзии и есть кризис поэтической критики, вообще рефлексии над поэзией. Зачастую ее (критику) просто скучно читать. Способы донесения мысли, востребованные в критике на данный момент (и авторские, и филологические, и философские), годятся только для средненькой поэзии. Чтобы интересно написать о крутых текстах, нужно изобретать какой-то новый язык. Но кто это будет делать, если уровень требований к критику минимален и конкуренции особо нет? Причин множество, главная, наверное, — узость и немногочисленность целевой аудитории. Как только аудитория расширится, требования к критике возрастут, и многие из нас заслуженно останутся не у дел.
Поэзия сегодня существует в рабочем порядке. Скорее, надо говорить более широко и более социально: о кризисе чтения, кризисе логоцентризма и т. д. Этот кризис связан с тем, как мы устроили современный мир. Забыться за просмотром сериала, забыться за бутылкой пива, забыться за чем-нибудь еще. Не читать же поэзию, когда и так все плохо! Зачем слушать поэта, который задыхается в петле времени? А то мы не знали, что мир катится к обрыву! Но именно потому, что почти все человечество промывает себе мозги масскультурой, оно разучилось понимать, зачем поэзия, разучилось чувствовать утешение, которое дарует поэзия, не обманывая. Но поэзия продолжает быть и утешать немногих. Спасибо им.
Отсюда проистекает глобальный кризис целеполагания. У нас отсутствует привлекательный образ будущего: в социализме разочаровались, в капитализм не верим, из аграрного общества уже вышли, в индустриальное по-настоящему еще не вступили. Этот кризис влияет и на поэтов: они не могут создать, а читатели не готовы принять созданный поэзией образ идеального человека настоящего времени, — как Шекспир создавал образ человека наступающей эпохи Нового времени, Пушкин — «Татьяны милый идеал», то есть образ человека постромантической эпохи. Задача формирования такого образа — основная для национальной поэзии. Но на современном этапе общество к нему еще не готово: не изжиты старые, неактуальные для нового времени образы.
В общем, всегда в поэзии кризис. Отвечу еще прекрасной фразой, ломающей мозг иностранцам: да нет, наверное.
Литература без поэзии
Теоретически возможно и исчезновение, и взаимное перерождение всех родов литературы разом — не литература без поэзии, но литература без поэзии, прозы, драматургии, правда не скоро. А пока это совершенно исключено. Поэзия же представляет собой ту основу, на которой вся литература держится. Если сейчас прекратит существовать поэзия, то прекратит существовать литература вообще, язык, а с ними вместе — цивилизация.
Но есть и обратный ход: скорее возможно развитие поэзии без литературы. Поэзия все же первична, у самых древних народов еще не было никакой «литературы», но уже была поэзия. Поэзия прекрасно обойдется без литературы. Другой вопрос, какая это будет поэзия. И кому нужно такое развитие? Любое развитие обычно предполагает прогресс или регресс, и то, и другое трудно определить в искусстве. Поэтому даже такое словосочетание как «развитие литературы» нуждается в аккуратном использовании и понимании. В этой же связи хочется вспомнить Верлена: «Все прочее — литература». То есть Верлен и его переводчик Пастернак понимали дело так: поэзия — нечто высшее по сравнению с литературой. Поэзия — наиболее концентрированная форма существования языка, как настаивал другой нобелевский лауреат. Короче говоря, поэзия без литературы обойтись может и когда-то обходилась, а вот литература без поэзии — пока таких прецедентов нет.
Поэзия и проза
Проза — непоэтическая речь, стремящаяся стать поэзией. И никогда ею не становящаяся. И в этом нестановлении, в этой промежуточной зоне между «Где, братец, здесь нужник?» и «Что ты заводишь песню военну, / Флейте подобно, милый снигирь?» и происходит с ней самое интересное. Уверен, не будет ошибкой утверждать, что проза есть одна из форм поэзии, а точнее ее исчезающего жанра — поэмы. Вспомним пушкинский «роман в стихах» и гоголевскую «поэму»-роман: не просто взаимопроникновение и взаимовлияние, но трансформация поэмы в художественную прозу. В век сверхскоростей и тотального дефицита времени классическая повествовательная поэма постепенно становится неактуальной, проза берет ее функцию — функцию эпоса. И в то же время совершенно не случайно часто прозаики называют свои произведения поэмами — поэма «Москва — Петушки», «Педагогическая поэма» и т. д. Таким образом, прозаик — это поэт бытовой речи, как, например, есть поэты-песенники, детские поэты, поэты-переводчики. Да простят меня прозаики, по сути, проза — это деградировавшая поэзия. Деградировавшая в бытовую речь. Поэтому проза — это могильщик поэзии, поэзия-лайт, облегченная форма художественной речи — вот почему она «презренная» у Пушкина.
Но есть и принципиальное различие: отношение к смыслу слова. Проза его уточняет контекстом, а поэзия — обобщает. Из этого правила бывают исключения, но важнее далеко идущие следствия: например, нелюбовь поэзии к догматике, или то, что у хорошего прозаика почти всегда получаются скучные стихи, а у хорошего поэта — витиеватая и малопонятная проза. Большой жизненный опыт обязателен прозаику и вреден поэту, для которого важнее метафорическое чутье и эмоциональная отзывчивость. Прозаик усидчив — поэт импульсивен. Проза масштабнее — поэзия пронзительнее. С прозой обычно живут — и долго, с поэзией — любят, а случается, что и умирают. Прозаизация поэзии — абсурд. Поэзия — это кардинально отличный от нормального способ говорения. Поэтизация прозы — конечно. Совершенная проза стремится в емкости выражения мысли к поэзии.
Если уж говорить о тенденциях, то для меня не столько важнее, сколько актуальнее поэтизация прозы. Мне сложнее воспринимать текст, в котором нет ритма. Без ритма/мелодии поэзии, как и прозы, не бывает. Иногда проза и поэзия дополняют друг друга, иногда оттеняют, иногда спорят друг с другом. Известно огромное количество примеров, когда прозаический текст становился поэзией (опять же, поэмой), или наоборот, когда поэтический текст, стирая грани, плавно перетекал в прозу. Есть и встречная тенденция: миниатюризация прозы с попутным разбуханием верлибра, который, в свою очередь, должен скорее проходить по ведомству прозы, часто дурной, по определению Пушкина.
Поэзия и проза. Братья навек. Причем сиамские.
Слово и дело
«Поэзия и поступок» — звучит как название романа Валентина Пикуля или что-то в этом духе.
И снова обратимся к Пушкину, который сказал: слова поэта суть его дела. «Нет, слово — это тоже дело, / Как Ленин часто повторял» (А. Твардовский). Или стихотворение Маяковского «Поэт-рабочий»: «А мы — не деревообделочники разве?». Поэзия овеществляет, материализует, «отелеснивает», «утяжеляет» слово; поэт осуществляет стихотворение именно как духовный поступок, и настоящая поэзия действенна по своей природе, в самом ее существе заложен потенциал действенности, прежде всего действенного обновления личности. В поэзии слово и есть дело.
Гражданская позиция поэта? Способность отказаться от премии, уйти со сцены? Подписать или не подписать какое-нибудь открытое письмо? Все это, наверное, важно и нужно в иных случаях, но при чем здесь поэзия? Ровно то же самое должен уметь делать ученый, артист, педагог, любой порядочный и ответственный человек. Важнее не гражданский поступок поэта, а поступок быть и оставаться поэтом. Поступок доверять старинному чувству вдохновения, а не бежать, задрав штаны, за очередным модным дискурсом, чьим-то мнением, за очередной публикацией или широкой аудиторией. Стихотворение должно быть таким, чтобы им можно было разбить оконное стекло, оно должно ощущаться как толчок в грудь. Поэзия занимается познанием, а познание — это всегда поступок. Точно так же философы-киники выражали свою философию в образе собственной жизни.
Поэзия — слово, превращенное в дело. Вспомним то же мандельштамовское «Мы под собою». Разве это не поступок? Или «Реквием» Ахматовой: и жгла его в печке, и заставляла Чуковскую учить наизусть, переписывать, а потом опять жгла. Или Ян Сатуновский, который писал свои неразрешенные стихи годами. Не жег их, конечно. Но вряд ли властям понравилось бы, если бы они навели резкость бинокля на обычного служащего в Электростали.
Если это настоящие стихи, то это всегда поступок. В идеале слово и поступок должны сливаться, создавая единство и целостность. Великие русские поэты умели это делать: Лермонтов, Гумилев, Мандельштам, Цветаева. Последний пример — Лимонов, превративший свою жизнь в поэзию античного образца. Но своя драматургия, «внутреннее действие» есть и у тихих лириков. Там открываются не меньшие бездны и выси.
Но есть и скепсис: сегодня даже самое невероятное и рискованное стихотворение в иерархии поступков недотягивает и до одиночного пикета. Мне кажется, что превращение текста в поступок — это уже другой процесс, не связанный собственно с поэзией, а обусловленный историческими, социальными и другими событиями. В этом свете любой текст может оказаться поступком, но, разумеется, не всегда это благо для автора. Но все-таки для меня дело гораздо важнее, потому что словами можно обмануть, ввести в заблуждение, обмануть делами сложнее, в том числе и для самого обманщика, ведь нужно же потратить силы на дело. Однако романтический миф о жизнетворчестве способен сгубить не одну жизнь в современном мире, в этом плане он мне не нравится.
Голос двадцать третий
Был и еще один ответ — от того, кто решил не отвечать: вопросы показались слишком абстрактными и требующими обширнейшей работы, серьезный отклик на почти любой из них тянет на докторскую диссертацию, а отвечать кратко и впопыхах — смысла нет.
Может быть, это тоже ответ — двадцать третий по счету, только без слов: о том, что поэзия иногда лучше всего защищена молчанием, а не диссертацией. Двадцать два голоса согласились говорить о невыразимом. Один — счел за лучшее промолчать. От этого полотно не стало беднее: в нем, как и полагается ткани из множества нитей, есть нить тишины.