Текст: Асель Искакова
Два литературных пространства Казахстана — казахо- и русскоязычное — годами существовали рядом, иногда почти не замечая друг друга. У них свои традиции, свои читательские круги, свои способы говорить об одной и той же стране.
Есть литература на казахском языке. Есть литература на русском. Есть авторы, для которых выбор языка вообще перестаёт быть выбором идентичности. Есть переводы с одного языка на другой, есть книги, одновременно выходящие в двух версиях, есть молодые читатели, способные сегодня купить роман на русском, завтра — нон-фикшн на казахском, а послезавтра заказать книгу на английском.
На мой взгляд, именно это и есть главное состояние современной казахстанской литературы. Она существует. Но пока не вполне знает сама себя.
Для российского читателя эта ситуация не всегда очевидна. Русскоязычная литература Казахстана присутствует в российском литературном поле: Илья Одегов, Юрий Серебрянский, Айгерим Тажи, Павел Банников, Малика Атей и другие публиковались в российских журналах, участвовали в премиях, выходили в российских издательствах. Поэтому из Москвы современная казахстанская литература может выглядеть именно так: несколько узнаваемых русскоязычных имён плюс огромный, не очень различимый массив литературы «на национальном языке».
Изнутри всё устроено сложнее.
Русскоязычный автор Казахстана оказывается в двух литературных пространствах: он принадлежит собственной стране, её опыту и культурной среде, но одновременно остаётся частью широкого русскоязычного мира. Публикации Тажи, Одегова, Серебрянского и других казахстанских авторов в российских журналах и издательствах подтверждают эту двойную принадлежность. Показателен пример Тимура Нигматуллина: роман «Я не вру, мама…» в 2020 году публиковался в «Дружбе народов» и тогда же вышел электронной книгой в «Эксмо». В 2023 году его следующий роман, «1916. Волчий кош», издал казахстанский «Фолиант». Год спустя «Я не вру, мама…» принёс Нигматуллину третье место «Русской премии», а в 2025 году «1916. Волчий кош» вошёл в длинный список «Ясной Поляны».
Похожим образом складывается литературная биография Александра Селина. Выпускник Открытой литературной школы Алматы, он публиковался в «Неве» и «Дружбе народов», входил в лонг-лист «Русской премии», а в 2022 году стал победителем казахстанской премии Qalamdas в номинации «Проза» на русском языке. В его рассказах детство оказывается совсем не территорией ностальгии: семейная память, дворовая жизнь, жестокость и нелепость взрослого мира проступают через взгляд ребёнка, который ещё не умеет всему этому дать название.
Это писатели, чья литературная биография одновременно принадлежит казахстанской среде и большому русскоязычному литературному пространству.
Но совпадают ли авторы, которых замечает литературная Москва, с литературой, которую сегодня читает Казахстан? Не совсем.
В большом книжном магазине картина, сложившаяся в ходе изучения литературных премий, меняется. В крупнейшей книжной сети «Меломан» существует огромный раздел «Наш Казахстан»: казахская классика, современная проза, книги по истории, культуре, искусству, мемуары, детская литература, мировая классика на казахском языке.
Но любопытно не то, сколько там книг, а какие из них оказываются в топе продаж.
По итогам 2023 года самой продаваемой книгой в категории казахстанской литературы в «Меломане» была не проза и не поэзия, а «Миссия выполнима. Технология счастливой жизни» предпринимателя Маргулана Сейсембая. Следом шёл иллюстрированный путеводитель «Сәлем, Алматы!» — собирающий архитектуру, историю и повседневность города в яркий визуальный портрет. В начале 2024 года таблицу продаж возглавила «Tamga», история казахских племён Радика Темиргалиева. Рядом — книги об истории, фигурах Алаша, культуре, биографии и психологии. Вероятно, популярность такого письма тоже нельзя отбрасывать как «не совсем литературу».
Казахстанский читатель сегодня с огромным интересом читает Казахстан.
И не обязательно в форме романа. Ему нужны собственная история, собственный город, биографии собственных героев. Объяснение прошлого, семейные истории, книги о языке, традиции, психологическом опыте человека, который вырос именно здесь. Возможно, поэтому автофикшн, мемуары, семейное исследование, городской рассказ сегодня чувствуют себя в Казахстане увереннее, чем большой социальный роман.
При этом меняется и языковая карта чтения.
Существует языковой разрыв, о котором трудно говорить языком статистики, но легко узнать в любой семье. Для значительной части старшего поколения естественной оставалась модель: человек может говорить на двух языках, но художественную литературу читает преимущественно на одном — либо на русском, либо на казахском. Другой язык бытовой, семейный, служебный, но не обязательно язык романа.
У молодого поколения эта граница значительно подвижнее.
По статистике почти 45% жителей Казахстана старше пяти лет владеют двумя языками, ещё 28,6% — тремя (подразумевая под третьим — английский). Конечно, знание нескольких языков ещё не делает человека читателем на каждом из них. Но потенциальный читатель современной казахстанской литературы уже не прикреплён навсегда к одной полке.
И рынок это чувствует.
На книжных полках мировая литература на казахском языке не ограничивается классикой. Переводят не только Толстого или Гюго, но и мировые бестселлеры. Это Джоан Роулинг, Элиф Шафак, Джеймс Клир. Есть книги по психологии, бизнесу, издания для детей.
Казахский язык перестаёт быть для читателя языком классики, школьной программы и национального наследия. Он становится не только языком национального канона, но и языком универсального чтения.
На этом фоне особенно интересно наблюдать за встречей русско- и казахоязычной литератур Казахстана. Пока это чаще соседство, чем диалог.
Есть исключения. «Дактиль», начинавшийся как журнал русскоязычной литературы Казахстана, стал двуязычным. Появлялись проекты «Литературного диалога», где казахо- и русскоязычные авторы читали и писали друг о друге. В одном из этих диалогов Бахытгуль Сармекова, знакомясь с русскоязычным текстом Орал Арукеновой, говорила о трудности языкового восприятия, хотя культурный материал был ей абсолютно понятен.
Бахытгуль Сармекова кажется мне одной из самых интересных фигур этого процесса. Она пишет по-казахски — жёстко, коротко, иронично — о жизни аула и города, социальном давлении, патриархальном устройстве, деньгах, унижении, женском опыте, о постсоветском человеке, которому одновременно тесно внутри традиции и страшно без неё. Это совсем не этнографическая литература, написанная ради того, чтобы показать иностранцу «как живут казахи». Её сила в отсутствии «экскурсовода».
В 2024 году сборник рассказов Сармековой «To Hell with Poets» вышел в лондонском издательстве Tilted Axis Press (буквально – «Издательство наклонной оси». — Ред.). Ещё недавно казахский текст чаще попадал во внешний мир через русский язык, как через привычный культурный коридор. Теперь этот маршрут перестаёт быть единственным: казахская литература всё чаще приходит к зарубежному читателю в прямом переводе с казахского.
Не потому, что русский язык исчезает из казахстанской культуры. Он остаётся одним из языков страны, городской жизни и значительной части литературы. Но меняется его функция: он уже не единственный мост между казахской литературой и миром. И это — очередной этап в развитии современной литературы Казахстана. Не как отказ от русского пространства, а как появление нескольких равноправных направлений движения.
В самой казахоязычной литературе тоже происходит освобождение — только от другого груза. За спиной у неё огромная традиция. Абай, Ауэзов, Мусрепов и Есенберлин. История степи, эпос, советский канон, национальная память.
Такая традиция поддерживает, пока не превращается в обязанность. Современный автор больше не хочет только сохранять её. Он хочет ею пользоваться.
Дидар Амантай ещё раньше начал разрушать привычный реалистический роман, соединяя казахский культурный материал с модернистской и постмодернистской фрагментарностью и продолжает работать с этой свободой формы и сегодня. Среди написанного им в последние годы — роман, рассказы, пьесы и философская проза. Айгуль Кемельбаева работает с мифом, интеллектуальной прозой, исторической памятью. У более молодого Алишера Рахата появляется другой герой — современный городской человек с его отношениями, одиночеством, психологической неустойчивостью, чья внутренняя жизнь уже не укладывается в привычные координаты семьи и традиции.
Наглядно эта свобода видна в поэзии.
Акберен Елгезек пишет на казахском языке стихи, которые гораздо легче связать с сюрреализмом, сновидением, подсознанием, чем с привычным образом «степного акына»: именно необычность образов и логику сна отмечает британский Poetry Translation Centre. У более молодого Тилека Ырысбека эта дистанция от традиционной поэтики становится ещё заметнее: его интересуют модернистская форма, интеллектуальная поэзия, новая городская оптика.
Русскоязычная поэзия Казахстана развивается своим путём.
Айгерим Тажи, пожалуй, не нуждается в специальном представлении российскому читателю. Её стихи публиковались и переводились далеко за пределами Казахстана, книга «Бумажная кожа / Paper-Thin Skin» вышла билингвой в США. Павел Банников давно работает на пересечении казахстанской повседневности, русского поэтического андеграунда, социальной речи и новостного шума. Аман Рахметов, которому не требуется предъявлять читателю национальные маркёры. Казахстан возникает у него через память аула, степь, городские улицы, особое ощущение огромного неба.
Летом 2025 года с издания сборника его стихов «Человек засыпает и становится фотографией» начало работу независимое издательство ADAM fiction. Издательство заявило своей задачей поиск современных казахстанских авторов и, что особенно существенно для местной литературной среды, первую книгу Рахметова выпустило за собственный счёт, а не по модели авторского финансирования.
Факт почти технический, но для Казахстана важный.
На литературном рынке остро не хватает меценатов и издателей, готовых вкладываться в самобытную, большую прозу. Автор может написать книгу. Найти редактора. Выиграть конкурс. Получить журнальную публикацию. Но до книжного издания рукопись может так и не дойти.
Поэтому появление маленьких независимых издательств, литературных школ, журналов вроде «Дактиля», новых площадок — отличная новость. Это и есть формирование литературной среды. Но пока такие проекты скорее отдельные точки роста, чем устойчивая система.
И всё же самый интересный вопрос — язык.
Для меня вопрос языка — прежде всего вопрос литературной формы, а не декларации. Мой роман «Спасибо, доктор! Дальше — сами» пока не выходил отдельной книгой. В журнальном варианте «Дружбы народов» он был русскоязычным. Когда готовилась книжная версия, в ней появились внутренние монологи старого отца с деменцией — на казахском языке. Не для национального колорита. Просто в какой-то момент стало ясно, что его внутренний голос не может звучать по-русски.
Потому что реальный Казахстан давно разговаривает сложнее, чем схема «русскоязычные — здесь, казахоязычные — там».
Один человек может думать по-русски, говорить с родителями по-казахски, работать на двух языках и читать профессиональную литературу по-английски. Другой говорит по-казахски, но вырос на русской классике. Третий возвращается к казахскому уже взрослым и впервые начинает читать на нём не учебник, а художественную книгу.
Литературной среде Казахстана пока не хватает способов отразить эту подвижность. Отсюда и удивительное положение двух наших литературных традиций: при всей разобщённости, они часто говорят об одном и том же.
Об ауле и городе — как в рассказах Бахытгуль Сармековой. Её герои существуют между старым сельским укладом и новой городской жизнью, причём ни один из этих миров не оказывается ни потерянным раем, ни обещанной свободой.
О семье и той власти, которую она сохраняет над человеком спустя десятилетия, — в «Мёде и немного полыни» Марии Омар, семейной саге о нескольких поколениях казахских женщин. В 2026 году книга вышла и по-казахски под названием «Ақбалжан».
О социальном разрыве и цене человеческого выбора — «Февраль / Ақпан» Орал Арукеновой, представленный на двух языках, где история друзей объединяет настоящую казахстанскую действительность с памятью, степной мифологией и темой личной ответственности.
О памяти другого рода — памяти переселения, когда чужая земля постепенно становится родиной, — «Алтыншаш» Юрия Серебрянского. История польской девочки, депортированной в Казахстан в 1930-е годы, соединена там с реальными свидетельствами депортированных поляков и их потомков.
О стыде — и прежде всего о том, кто получает право решать, чего человеку должно быть стыдно, — роман Малики Атей «Я никогда не…». Сама Атей определяла его как историю о лицемерии, границах допустимого и недопустимого, женской свободе и общественном ханжестве.
О городе как части собственной биографии — «На все 100» Данияра Сегизбаева. Истории о прошлой Алма-Ате и прожитой в ней жизни, где частная память становится портретом города и поколения.
О советском прошлом, которое формально закончилось, но продолжает жить в семейных историях и идентичностях. Прошлое здесь не исторический фон: это родственник, который давно умер, но всё ещё имеет своё место за столом.
Хочется верить, что будущее казахстанской литературы состоит не в победе одного языка над другим. Гораздо интереснее другое: возникнет ли наконец пространство, в котором книга, написанная в Шымкенте по-казахски, будет естественным событием для русскоязычного читателя Алматы, а русскоязычный роман алматинского автора — таким же естественным предметом разбора для казахоязычного литературного журнала.
Признаки движения в этом направлении уже есть.
Книги выходят параллельно на двух языках. Зарубежная литература всё активнее переводится на казахский. Казахстанские тексты идут напрямую в английский. Двуязычные журналы пытаются соединять авторские среды. Новые издательства ищут местные рукописи. Молодой читатель всё меньше похож на человека, которому однажды в детстве выдали один язык и велели пользоваться им до конца жизни.
Поэтому нынешняя разобщённость может оказаться вовсе не признаком отсутствия общей казахстанской литературы. Возможно, мы просто застали её в процессе сборки.
После Абая, Ауэзова и Сокпакпаева вопрос уже не в том, способны ли мы создать собственную литературу. Она создана. У неё есть свои журналы, издательства, школы, читательские круги, собственная интонация и национальный опыт.
Русско- и казахоязычная литературы не обязаны повторять друг друга. Напротив, их ценность как раз в несовпадении: одна может договорить то, что осталось за пределами другой, добавить иной оттенок памяти, другой опыт семьи, города, степи, истории, современности.
И всё чаще они оказываются рядом — в переводах, журналах, двуязычных изданиях, литературных проектах и просто на книжных полках. И в этом соседстве постепенно возникает не единообразие, а целостность: возможность увидеть Казахстан сразу из нескольких языков и нескольких культурных перспектив.
Читателю же останется литература. Казахстанская. Та, которая наконец узнаёт саму себя.
