Классику русской детской литературы ХХ века Самуилу Маршаку приписывают афоризм: «Для детей нужно писать так же, как для взрослых, только лучше». Вы согласны с этим утверждением? Как бы вы сами сформулировали, что такое детская литература?
Цао Вэньсюань: Я читал его произведения, но не знал, что эта цитата принадлежит ему. Удивительно, как люди из разных стран могут, не сговариваясь, прийти к одной и той же мысли. Возможно, дело в том, что и Маршак, и я — не только лишь детские писатели. Он ведь, как и я, много писал для взрослых. Когда то так сложилось, что я был в шаге от получения крупнейшей литературной награды Китая в области прозы для взрослых — и не получил, после чего решил перестать писать для взрослых и обратиться к литературе для детей. Если бы не это, в сущности, небольшое событие, вероятно, я приехал бы сейчас в Москву не как детский писатель, а просто как писатель. Я начал свою литературную карьеру как автор «серьёзной литературы» и планирую вскоре вернуться к ней.
Вообще говоря, детская литература по сути своей не слишком отличается от взрослой, ну, кроме того, что автор старается писать более простым языком и придерживается необходимых «табу»: избегает описаний жестокости, всего, что связано с сексом и т. п. Детская литература — это просто литература. Так я определил её для себя несколько десятков лет назад и до сих пор не изменил своего мнения; наоборот, всё больше утверждаюсь в нём. Маршак абсолютно прав: нужно писать так же, как для взрослых, только лучше! Твой сюжет должен захватывать; ты должен каждое мгновение, каждым словом удерживать внимание юного читателя.
Подобные произведения всегда привлекают не только детскую, но и взрослую аудиторию. К примеру, мой «Соломенный дом» к настоящему моменту выдержал уже более 500 переизданий, а «Бронза и подсолнух», написанные на восемь лет позже, переиздавались уже около 300 раз. Насколько мне известно, значительную долю читателей этих книг составляют как раз взрослые. Мне это очень приятно. Андерсен, когда начинал писать, тоже не стремился писать именно для детей, а создал произведения, ставшие настольной книгой для детей всего мира.
Действие большинства ваших книг происходит в эпоху вашего собственного детства и отрочества, пришедшегося на 60–70 е годы. Как вам самому кажется, что́ находят в них современные дети и их родители?
Цао Вэньсюань: Я хотел бы, чтобы современные дети и их родители почерпнули из моих книг следующее: во первых, прикоснулись к вечным нравственным ценностям, добру, справедливости; во вторых, ощутили красоту; и, в третьих, пережили целую гамму чувств и преисполнились сочувствием к моим героям.
Когда то давно я дал детской литературе такое определение: она существует, чтобы дать нравственную основу, чтобы воспитывать в людях человечность. А «нравственная основа» как раз и заключает в себе те три аспекта, которые я упомянул выше. Чтобы человеческое общество сохранилось, необходимы правильные нравственные ориентиры.
Я очень долго размышлял об этом, пока в одно прекрасное утро мне не пришла в голову такая формулировка:
Потому что о какой нравственности можно говорить, если нет ни капли сочувствия к ближнему! Это наивысшая нравственность, наивысшая добродетель из всех доступных нам.
Что касается красоты, то я с самого начала определил её для себя так: красота по силе воздействия ничуть не уступает идее. Обычно мы объединяем «идеи» и «силу»: ведь в идеях и заключается сила. А вот красоту редко ассоциируют с силой. Но если мы с вами обратимся к китайской фразеологии, откроем любой словарь чэнъюев (традиционных четырёхсложных идиом – ред.), то увидим огромное количество выражений, в которых красота изображается как что то могущественное: ведь красоте под силу сокрушить государство, изменить миропорядок.
В «Войне и мире» есть такой эпизод, когда раненый князь Андрей Болконский лежит на поле битвы и размышляет: «Всё пустое». Его мечты и надежды обратились в прах; он ранен и лежит на бранном поле… Ему кажется, что жить дальше бессмысленно. И какая же сила в конце концов возвращает его к жизни? Вновь дарует ему храбрость? Не какая то политическая идея и уже тем более не политическое устройство окружавшего его общества, а небо Аустерлица. То, что Чжуан цзы называл «великой красотой вселенной». В этом и есть сила красоты.
Я думаю, эти три вещи: нравственность, красота и сострадание — будут близки нынешним детям и их родителям. Потому что человеческая природа, в общем говоря, едина, и ей присущи вполне определённые черты.
Читаете ли вы на каких нибудь европейских языках? «Узнаёте» ли вы свои произведения, записанные не иероглифическим, а буквенным письмом?
Цао Вэньсюань: Я всё таки прозаик, поэтому считаю не столь принципиальным, на каком языке читатели из разных стран мира смогут прочитать мои произведения. Конечно, когда речь о читателях — наших соотечественниках, язык произведения играет колоссальную роль. Но когда произведение выходит за пределы страны, а автор ставит язык во главу угла, такой подход кажется мне сомнительным.
Я не владею русским, но при этом я уверен, что русский — невероятно прекрасный язык, что у него есть уникальная, присущая лишь ему прелесть: он самобытен и по особенному выразителен. Но я также уверен, что, когда «Войну и мир» перевели на китайский язык, эта прелесть русского языка была пусть и не полностью утрачена, но текст лишился многих нюансов, присущих русскому оригиналу. Однако даже на китайском языке китайские читатели смогли понять, как велик Толстой. Потому что в тексте остались поля сражений, дворянские усадьбы, светские гостиные, первый бал Наташи Ростовой, когда ей не успели подшить новое платье.
Когда мы читаем Толстого на китайском, мы не думаем: «А как это по русски?» Главное в прозе — это сюжет и то, как он преподнесён. А сюжет — это вещь материальная; язык не в силах его сколь нибудь изменить. Поэтому я уверен, что мои произведения на любом европейском языке, в общем говоря, остаются самими собой. «Маленький мальчик сидел на могильном камне» на любом языке так и останется мальчиком на могильном камне.
Когда то я серьёзно задавался этим вопросом и пытался сверять перевод с оригиналом; в итоге пришёл к однозначному выводу: даже в переводе это по прежнему мой текст. Потому что я пишу о вещах максимально реальных и жизненных.
В России хорошо известен Мо Янь; кого из ваших коллег, современных китайских писателей, взрослых и детских, вы могли бы порекомендовать русским читателям?
Цао Вэньсюань: В Китае есть замечательные произведения, произведения международного уровня. Однако в связи с тем, что Китай не так давно стал открыт вовне и по ряду других причин, мир ещё не так хорошо узнал китайскую литературу. При этом Китай можно назвать сверхдержавой в сфере литературного перевода. Потому что в Китае перевели практически всех значимых представителей мировых литератур, причём разных периодов.
Приведу лишь небольшой пример: все эти годы мы наблюдаем за Нобелевской премией по литературе, и из года в год одна и та же история: даже если премию получает, условно, нишевый автор, всегда оказывается, что в Китае его уже перевели. Мы отлично знаем мировую литературу, поэтому нам всегда есть с чем сравнить.
Если говорить о конкретных авторах, которых я бы рекомендовал российской публике, я в первую очередь назову Лю Чжэньюня. Это невероятный интеллектуал. У него это в каждой строчке, да что там, в каждом слове видно. Но при этом он пишет очень естественно и непринуждённо. Ещё важно, что он пишет о Китае, его сюжеты — сугубо китайские, причём поданные в особой, присущей лишь ему манере.
Мне кажется, у его произведений есть одна черта, которая роднит его с русскими писателями: он очень любит диалоги, и они ему действительно удаются. Мы все знаем, что сейчас писатели нечасто прибегают к диалогам, по большей части придерживаются авторского повествования. А вот русские писатели практически все без исключения активно используют диалоги: и Чехов, и Толстой, и Горький, и Достоевский. Таков и Лю Чжэньюнь: достаточно прочитать пару диалогов между его персонажами, чтобы понять уровень его мастерства. В этих диалогах раскрывается характер героев, в них есть динамика, они способствуют развитию сюжета.
«Одно слово стоит тысячи», «Один день — что три осени», «Меня зовут Лю Юэцзинь» — все это отличные романы. В этом году у него вышел новый роман, «Солёные шутки», и он сразу стал бестселлером у нас. Думаю, он ещё долго продержится в списках бестселлеров.
Вас называют продолжателем гуманистических традиций Лу Синя, которого, в свою очередь, называют «китайским Горьким». Кого из русских писателей знаете вы, кто из них, может быть, вам дорог?
Цао Вэньсюань: Я читал Лу Синя ещё в раннем детстве. Может быть, вы спросите, что общего между прозой Лу Синя: острой, хлёсткой, порой суровой, — и моими текстами, которые скорее тёплые, уютные, подвижные? А оно есть, это общее. Нас роднит то же самое, что роднит солнце и деревья. Вот ты смотришь на дерево, которое выросло крепким и могучим благодаря солнцу, — видишь ли ты в этом дереве частичку солнца?
Русская литература, и особенно советская литература, стала питательным источником для китайской новой и новейшей литературы. Причём она повлияла не только на литературу, но и шире: на философию, на экономическую теорию… Можно сказать, что все общественные науки сформировались под влиянием Советов.
Современные китайские писатели хорошо знают не только Толстого, Чехова, Пушкина и Достоевского, но и советских писателей: Паустовский, Алексин, Шукшин, Нодар Думбадзе…
Я тоже вырос на русской литературе, но по большей части «взрослой». У меня есть несколько довольно больших статей о Чехове, Достоевском, Шолохове и других русских писателях. В своё время эти статьи привлекли немало внимания.
Чехов — это мастер классического короткого рассказа; до сих пор никому не удалось его превзойти. Я как то раз вёл целый год колонку в крупном литературном журнале Китая — «Шиюэ» («Октябрь») — и один из выпусков посвятил Чехову. Я там написал как раз о том, что
Во время пандемии я перечитал практически всего Горького и осознал, что мы во многом превратно его понимаем. Раньше ведь как считалось: его произведения в значительной степени идеологически ориентированы, а вот их художественная ценность нередко ставилась под сомнение. Но когда я стал больше его читать, я понял, почему писатели самых разных направлений и стилей в равной степени уважали и ценили Горького. Он пишет действительно замечательно, особенно хороши у него повести и небольшие рассказы.
Ещё я очень люблю «Тихий Дон», перечитывал этот роман много раз. Это огромный текст, который можно воспринимать как учебное пособие по литературному мастерству. В нём образцово представлены все те элементы, которые составляют хорошее произведение, — это безусловная классика. В общем, русская литература многому меня научила, и я ей искренне благодарен.
Перевод с китайского Марии Семенюк
