Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Дама с собачкой longlist

№58-Ll. Марта Райцес. «Меня море»

Конкурс короткого рассказа «Дама с собачкой». Длинный список (№51-100)

Ме-

Купаться со всеми не пошли.

Влево от пляжа есть каменный берег, и там, между крупными булыжниками и мелкой галькой, зацепилась корнями белая воздушная тютина. Светлая и легкая. Нездешняя. Ложимся под нее и обрываем ягоды с нижних веток. Она от этого становится невесомая. Смотрю на нее против солнца – удаляется. Если бы я не придавливала спиной ее корни и твое плечо, вы бы воспарили.

— Тебе верится, что в нас 80 процентов воды? — Ягодный сок лессирует твою улыбку до блика.

— Да. Мы реки, моря, океаны… — Не во всех хочется купаться, не во всех заходить, не все чистые, разное дно, глубина разная. Но к тебе я испытываю жажду. — Вот ты, например, детский пляж.

— Детский пляж? Смешно. Почему?

— В тебя ступишь, а ты покрываешься буйками. По колено стою, не нырнуть, не зайти нормально.

— Не нравится – выйди.

Не держусь ни тебя, ни тютины. Волна гордыни поднимает меня на самый гребень, выше тебя, дерева, горизонта и опускает к воде. Она беспокоится от суматошных людей. По ней рябь и дрожь.

Ты в камнях и корнях сохнешь по мне.

Что-то с Доном сегодня. Неспокоен. Умываюсь, а река лицо жжет, как пощечина.

«Мелковата Ты. Лужа». — Губы зудят, невысказанное бьется о темечко, заполняет голову, давит на ушные раковины, слизистую оболочку носа. Невыплаканные слезы топят ор в горле. Ниже. Он затанывает на диафрагме. Отталкивается от нее, встречает водный заслон, задыхается. Плевок непонимания во мне скворчит и булькает.

Не лужа ты – водохранилище. Не поверхностней, чем я. Искусственней. Во мне – все всплеск. У тебя еле меняется течение, не уловить.

Останавливаюсь далеко от каменного берега на полпути к отелю. Звук выходит громкий, срывающийся. Потоками, через все плотины, с жижей, с обильными ее выделениями. Фонтанирую. Замолкаю резко.

Недовыплеснутое отхлынуло обратно в череп, в грудную клетку. Глаза пропитались солью.

Нельзя мерить моря собой.

-ня

Ты плачешь. Железную кровать потряхивает. Пружина упирается мне в бедро. Под головой матрас провис. Мой торс на возвышенности. Ты всхлипываешь. Кровать опять в движении. Пружина давит. Меня это возбуждает.

Люди кроме нас спят. Сон в каждой комнате на всех этажах отеля. Бормотание, сопение, ворочание еле слышно. Только запах из приоткрытых ртов неприятен, но эти губы от нас далеки. Ты стараешься быть тихой, но перебиваешь и перекрикиваешь лежащих через стены, пахнешь ты сейчас оглушающе. Не смотря на тебя, знаю, ты — эпицентр огромного здания, вся жизнь, бодрствующее наваждение среди здоровой дремы.

Я намерена получить все от этой кровати и нашего положения. Ты стесняешься того, что я чувствую каждое твое движение по металлу и коттону. Все поверхности и материалы, получая от тебя импульс, проводят его в меня. И во мне кончаются. Все сомнения, страхи, желания, мандражируя в тебе, во мне, сосредоточенной до бездыханности, кружатся ритмично, углубляясь, с силой и властностью.

Пружины сжимаются – разжимаются. Это миллиметры и секунды. Приятное щекотание.

Ты шепчешь: «Не хочу отношений. Не хочу, не хочу, не хочу…»

Хочешь ли ты отношений? Ерунда! Ты меня хочешь? Вот что меня волнует.

Ты хочешь меня.

Не здесь и не сейчас, не выжидающую.

Меня успокаивающую и дающую ты хочешь больше всего. За мои волосы в сливе раковины, истории из детства, рисунок на холодильнике, субботы со мной ты будешь раскачивать кровать вечность.

для

Ты на койке раскрытая, в мокром купальнике.

Тонула.

— Русалочка здесь лежит? — Всплески людских голосов и вскрики моря подмывают стену палаты. Ты откликаешься на меня.

— Не здесь, это утопленницы становятся русалками, — дышишь, как не нахлебалась, купаешься в моей за тебя тревоге. — Я в детстве мечтала уплыть от родителей. Променять ноги на хвост. Плавала, плавала, а меня никто не забирал на дно. А когда забрали, спасибо, что вернули.

— Как у Андерсена только наоборот. Ноги на хвост… Ты лежишь как любовница Парнок: «Твои русалочьи тугие бедра…».

Ты стихов Парнок не читала. Про любовниц слушать не хочешь. Плещешься в ипохондрии. Тебе грустно, что ты человек. Жаждешь себе русалочьих волос, пения, инаковости, влажности, никаких ног, раскинутых по больничной простыне, пенно-беленых потолков, поэтовых комплиментов. Окунуться и не испугаться! Бросилась в воду, не алкая растворения, а чтобы напитаться, стать лучше в своих глазах. Вынули сухой. Вода не смешивается с живыми.

Предлагаю принести одежду. Еду. Газировку. Книжку. Остаться поразвлекать, развеять. Ничего тебе от меня не нужно.

Меня для тебя море. К моему дну ты не пошла.

те-

Между нами тишь. Жалкие миллиметры соприкосновения друг с другом. Кончики пальцев. Может, дыхание на волосах. Я плыву по чужим улицам, как по рифу. Крыши, бордюры, тела — сплошь мелководье. Город затонул в мокротах, твоем кашле.

Ты простужена. Я тоже захвораю, если не увижу тебя сегодня. Или еще с полчаса поциркулирую под проливным дождем. Ты не зовешь. Телефон невостребованный отягощает левый карман ветровки камнем на сердце.

Лужи наполняются на моих глазах. Люди расплескиваются на спешку. Синеватые вены на моей шее и ворот разбухают от влажности. Глаза тоже.

Ныряю в сухой цокольный этаж. Оглядываюсь — сувениры. Задеваю что-то мягкое краем сумки. Поднимаю и держусь за лапу до кассы. Вытряхиваю имеющиеся с собой деньги на незамутненную витрину. Хватает. Прижимаю пушистого медведя к себе. Теперь два сердца. И оба подавлены. Игрушечное, плотно обложенное ватой до тесноты и то, что зря удит смс-сигнал. Ты не звонишь.

Я прихожу к тебе в номер сама. Все волнуются раз.

Крутишься во вращающемся кресле. Замираю у кровати. Молчим. Все волнуются два.

Спрашиваю про самочувствие. Ты моим не интересуешься. А у меня тяжело на сердце.

Встаешь. Я не двигаюсь.

Долго обуваюсь. Все волнуются три.

Дождь иссяк. Между нами ни капли секса, ни града слов.

Ты не угадала что я за морская фигура.

Во мне хлюпает вода. Ты не обращаешь внимания.

Я слягу.

Запах мокрого песка одурачивает. И я еле сдерживаюсь, чтобы не запеть во все начинающее першить горло. Про сердца. Про молчащие камни в карманах. Про то, что идя с тобой в ногу по лужам, я жду твоего звонка. Жду цунами.

-бя

Твои руки в моих. В твоих мыло. Мои руки в твоих. В моих мыло. 20 пальцев танцуют в белом. Струя воды под напором бьется о наши ладони и исходится пеной. Как шампанское. Хочется наклониться и пить жадно из наших рук. И тосты говорить. «За твое здоровье». И обязательно на брудершафт. И непременно в засос. И чтоб в рот не попадало, а все мимо. По шее. Через слабовыраженную скулу. Сквозь раскрасневшийся рот. Обратно в руки. По покатым плечам. Упиться до щекотания в носу. До румянца. До тоста «за нас». Это не шампанское, это мыльная пена.

Ты стоишь в залитых джинсах. Я в мокрой атласной юбке. В бедро упирается мойка. В плечо дверь. Ты молча прокручиваешь надетый только что черный браслет вокруг запястья. Как будто что-то между нами было.

Фенечка не делает и полтора оборота. Я сплела ее тесной. Со мной вообще тесно. И в ванной комнате, где мы до сих пор стоим, тоже тесно. Не влезешь. Ни в браслет. Ни в меня. Ни третьим сюда к умывальнику.

Темные бусинки блестят на твоей коже. Мы знакомы 5 дней и очень давно не говорили с тобой. И я не знаю, есть ли о чем…

Оттесняюсь вдоль тебя в коридор. Жмет моя фенечка. Давит твое молчание.

мо-

Плескание – любование.

Мы упитаны влагой до порозовения. Пальцы увеличиваются в размерах, всегда острые коленки и локти сглаживаются, за купанием мы расходимся кругами. Все линии растворяются, и никакой грязи, только чистые тела.

Волна, еще одна волна.

Мы выходим за бортики. Проливаемся на плитку. И залегаем вдвоем на дне, как «лунные» медузы.

Я спрашиваю:

— Ты не задумывалась — может, на самом деле, ты меня и не любишь?

— Нет, не задумывалась.

Приподнимаюсь. Вода в ванной тяжелая. Я к тебе спиной. Давишь мне прыщи между лопатками. Моя обида могла бы брызнуть криком, ссорой, претензией, а вышла гноем.

-ре

Ты не покупала 2 литра лимонада. Чаще несколько бутылок по 0,5. Меня это возмущало:

— За что переплачивать?

— За пузырьки.

Ты откупориваешь человека за человеком при том, что внутри каждого течет одна и та же жидкость, я тебя узнаю. Ты не кровь их пьешь, ты глотаешь ее бурление. Тебе не сушит небо, нет в тебе жажды любви. Я, глупая, пытаясь напитать, напоить, хотела понравиться тебе литражом: меня сочной много, меня надолго хватит. А тебе хоть на чайную ложку, краткость мига тебя не пугает, но нужно, чтобы в нос било, и до отрыжки.

А мне по вкусу, чтобы ко мне подолгу губами прикладывались, чтобы от моего спокойного течения в горло разум теряли. Оставляли чуть-чуть на завтра, боясь моей кончины, страшась иссушить меня.

Я мнила себя водой мертвого моря. Соленой, лечебной, тяжелой и густой как масло.

Ты меня попробовала, я не бескрайнее озеро, я — моллюск. Моллюсков выпивают прямо из ракушек. Я мягкотелая, меня можно проглотить, как слизь, когда я раскрываюсь.

Глазки, ручки, молочные железы — я объемная и неравномерная. Это не аппетитно, ты кривишь рот.

Мне хочется позвонить тебе и спросить: «Можно я умру, а?».

Но мидии не разговаривают, они боятся, что их съедят.

За ассиметричными створками я изолирую влечение к тебе перламутром. Так рождается жемчуг, мое одиночество.

07.09.2016

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹«Дама с собачкой». Длинный список›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ