Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Дама с собачкой longlist

№99-Ll. Ефимочкина Екатерина. «Без»

Конкурс короткого рассказа «Дама с собачкой». Длинный список (№51-100)

Бледный конь вытаращил глаза под музыку морских раковин: впившись в его гриву руками, висит на нём ребёнок, и вот-вот упадёт. Играйте марш: женщины с тонкими острыми хвостами по спинам – выходят из волн, они, было, разрывали львам пасти, среди них – бледный конь, он умеет плавать под водой, и грива его ещё цела, ещё густа, он сейчас тряхнёт головой и скинет ребёнка в воду, а тот ангелом отправится на небо, или, в том же значении, уйдёт под воду. Играйте же марш. Вода, и громок гул раковин морских.

Собор не спал; на ступенях его, будто на ряде зубов, бродяга тоже не спит, и того гляди – раз – поглотит его собор ртом своим, и не знала я, если будет так, радоваться мне за бродягу, или сетовать мне.

Подошедший ко мне человек бродягой не был, но одежда его была грязна, а волосы – слиплись, точно и он вышел из воды и лишь успел обсохнуть, а вода та была солона или мутна, да и «откуда солёная в городе?», значит – грязная. Сумка зелёная вышита бисером, формы не держит, висит на плече его, из сумки – смычок и гриф торчат, и я внутренне прошу их – в дело. Полуседой (и на бороде клок посветлел уже), глазами большими меня как будто поставил под водный поток: из голубизны оно так и лило на меня, и я открывала рот, чтобы дышать, и у меня получалось дышать.

Достав молча скрипку из сумки (а катил за собой он ещё чемодан маленький), безумный этот стал играть, поочерёдно – то смычком, а то пальцами: дёргая струны, держа, как гитару, скрипку, интересно, воображал ли он её ребёнком. Собор, до сих пор не спавший, топал ногой в такт игранному, а бродяга смотрел лишь, со ступеней, молча и тупо; я знала, он чувствует, слыша; «как бы узнать, как бы спросить его, нравится ли музыка?», и когда мелодия смолкла, собор ещё топал ногой: музыка доходила до него дольше, так доходит до нас свет звёздный, лик лунный (Каин, что несёт хворост.)

Рыжий и белый, Марк вышел из собора (заходил, чтобы помолиться, «он в это верит» — говорил мне Марков спутник, до сих пор не назвавшийся), представился мне, расцеловал в обе щеки, и «время, время!» — потянул, взяв под руку, своего товарища, а тот всё смотрел на меня, окуная в голубизну, она такой уже была, точно нет белков в глазах неизвестного, а лишь водный этот цвет, и я, моченая им, стою между прикрытым ртом собора и гибелью ребёнка, которая свершается здесь уже – сколько лет?

— Сколько лет этому фонтану, не знаете?

Марк помотал головой и дёрнул руку стоящего рядом с ним; закидывая ноги за плечи, побежали они, и свернули за стену соборную, к вокзалу, чтобы уехать в свой дом, который стоит у залива – один из, в ряду, и цвета всех этих домов, разные, из-за тумана мягкие и блёклые, и смазан свет, откуда бы он ни исходил. Тащимый Марком, оборачивался на меня его спутник безумным взглядом, в жилете да рубашке, а я стояла, и земля подо мной воду впитала, и мокрое пятно под ногами моими темнело теперь.

*

В комнате на втором этаже я сминала багровое покрывало под собой, вязкое, точно менструальная кровь, и я заснула поперёк сдвинутых кроватей.

Утром прошёл дождь, и я вышла на улицу – в спокойствии о том, что пятно, с которого сошла я вчера, теперь слилось с цветом всей намокшей и окружившей его земли, и никто не вспомнит связи пятна того со мной, однако не было спокойствия во мне об ушедшем с Марком человеке, и, пока не пришёл Виса, я решила пройтись, не для того, чтобы разогнать тоску, но для того, чтобы не деформировать её, задержав в стенах, а распространить по этой незнакомой земле.

Я миновала собор быстро. Бесформенный, двигался на площади фокусник – он укрылся, готовясь к выступлению, чёрной тканью, и шевелился под ней; я не посмотрела, упал ли ребёнок с конной гривы («когда его руки устанут держаться?»), я с площади, что как будто есть узел связавшихся уличных концов, сошла на одну из дорог, с первого этажа какого-то дома в пении повторяли строчку – ритмично, мягко, но навязчиво за счет повторения: было похоже, что кто-то взялся за однообразную работу, и пение помогает её выполнить.

Мимо сквера, и теперь – лицом к ущелью между домами; становилось жарко, и меня прибивало к земле, и ещё сгибало в пояснице: не понравились тоске моей здешние улицы, и она вилась вокруг меня, высвобождаясь всё упорнее из меня, и расширяя дыру, через которую вылезала, больше и больше; если днём мы под Солнцем ходим, а ночью – под Луной, то в любое время суток – под чёрной дырой.

Я вспомнила, как в другом далёком и маленьком городе я, гуляя после дождя, вышла к устью высохшей реки. Каждый день я бывала у этой реки, дно её крыто трещинами и чахлыми травами, и вся земля вокруг неё и на дне её – суха и бежева, треснувшая. Теперь же, когда вышла я к ней после дождя, полно было русло речное, чиста была вода и бирюзова, а по дну ходили куры, мне от чистоты воды видно их было; ходили, да клевали зёрна со дна, две курочки рыжие, и я стояла и смотрела на них.

Теперь казалось мне, будто хвост наконец-то вырастает внизу спины моей, и прорезал уже кожу он, и стремится вниз в росте своём. Но я потрогала спину свою, палец углубила в кобчик, и не было там хвоста.

Я знала, что безумец уехал домой, и не пристало мне иначе называть его. Мне становилось тяжелее стоять на месте, и я двинулась к дому, в котором снимала комнату. «Виса пришёл уже, время-то».

*

Через десять минут после того, как вошла я в комнату (успела прилечь, и спина успокоилась; вытерла лоб, и веки (там вены от напряжения вздулись), и вымыла руки), Виса постучал в дверь.

— Свет перестал гореть в коридоре, я чуть ни споткнулся.

И вот он стоит передо мной: в платье, что крупными цветами спадает к полу, а какое изящное кружево рукава для его плеч, а волосы тонкие в утренней жаре прозрачными, светлыми нитями покрывают контур головы, и я обнимаю Вису.

Он – в кресле, от меня слева, я же – на мягком стуле, окно почти до пола, сквозь него – светит. На подносе (поверхность его зеркальна будто бы) мы разложили, что было, и допили, что у меня нашли в тумбочке, тогда Виса сказал: «я схожу», и вышел уже, я же лишь после спохватилась: куда ж ты в платье, «Виса?!» Только вышел уже он, и спустился со второго. Я видела в окно. «Куда же в платье-то…» Я, допив, оставила стакан, теперь отразился он стеклянным столбом в искажающей поверхности подносика, и стала смотреть я на дверь в комнату. Выглядела она так, будто кто-то тотчас войдёт, «Виса?», время прошло, а Висы нет ещё.

Я смотрю вниз сквозь окно, и там нет Висы. Я поворачиваюсь снова к двери и молча смотрю на неё: в дверь вползал конь, бия копытами о дерево, задевая и ручку, отчего иной звук влез между стуками о деревянную дверь. Однако вместо задних ног у этого коня – хвост морской, и не мог оттого приблизиться он. Птицы вились, норовя выклевать вытаращенные лошадиные глаза, птицы, норовя, пели, и скоро умолкли. «Не достанет же, хвост у него…» — думала я, видя, что у коня вместо задних ног хвост морской, отчего полз он в мою сторону, но не бежал.

Я вскочила со стула («Виса, где Виса, где Виса»), я к окну подошла вовсе близко, и там, на улице, куда выходило окно, в платье красном в чёрный горох, ладной и стройной походкой, без багажа и скрипки, шёл мой вчерашний странник, шёл, уже почти в танце, шёл, и уже остановился, чтобы начать танцевать.

13.09.2016

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹«Дама с собачкой». Длинный список›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ