Текст: Александр Чанцев
Юка Исии «Вековая грязь»
- Пер. с яп. С. Тора.
- СПб.: Polyandria NoAge, 2026. – 96 c.
Маленький да удаленький (премия Акутагавы 2018 года) роман «Вековая грязь» даром что построен на паре довольно избитых приемов. Действуют они тут не совсем так, как обычно, и круто действуют.
Первый прием – это еще с Просвещения известная фишка, взгляд просвещенного человека на дикарей, или, наоборот, благородного дикаря на нравы цивилизованных народов, Кандид и Простодушный Вольтера и целая галерея за ними. Здесь японка, на которую навалились выплаты по кредитам, оказывается в далеком индийском штате, вынуждена преподавать там японский местным айтишникам, в жизни никогда не преподавав. Исии использовала, кстати, свой опыт – и сама на кафедре индийской философии обучалась, и с мужем-санскритологом пережила наводнение в индийском городе Ченнаи. Итак, повсеместный запах карри, антисанитария, старательные, но все равно крайне бестолковые и вечно галдящие ученики – все это моментально делает для нее классную комнату и ее окрестности адом. А еще эти местные обычаи, которые она постепенно узнает. Взрослые дети отдают почти все деньги родителям, охотно вступают в брак по договоренности, детей-девочек (не принесут финансовой помощи, а приданое давай) никто не хочет, даже избавляются от них. Это удивляет, шокирует, это – совершенно другой мир, крайне непривычный, в который (работать придется несколько лет, долги накопились) героиня оказывается вброшена.
Взгляд свысока на дикие обычаи позволяет увидеть многое, разумеется. Но – к огромному удивлению просвещенной японки, среди местных дикарей – взгляд этот может быть и взаимным. И тут уже он высветит то, что еще неожиданнее, о чем и говорить как-то неловко. Вспоминается же известное по милости наших формалистов остранение. На крайне привычные вещи стоит взглянуть под другим углом, увидеть их новым взглядом – и такое откроется. Родители и люди вообще, говорит японская преподавательница, любят детей. А я ехал в автобусе, так женщина не уступила места двум слепым детям, говорит индийский ученик. Зачем он это сказал, фраппирована японка, так не принято, вообще спорить с сэнсэями. И поясняет дальше слово «сэйдза», позу церемониального сидения во время чайного действа на ногах, когда ноги эти скоро адски затекают и болеть начинают, особливо без практики. А зачем так сидеть, это же неудобно и больно, удивляются индийцы. И ответа нет, от поиска его как-то неуютно уже становится.
Второй же прием – это доля абсурда. Часто встречается. Идет такое реалистическое повествование, а потом автор бросает фантастическую деталь. Просто так, без объяснения. Как специю в пресное варево. И в «Вековой грязи» то у героини мать русалкой оказывается, то индийцы летают. Не все, а продвинутым работникам фирмы государство разрешает продавать крылья, дабы те на работу быстрее добирались, без пробок. К чему эта деталь? Ни к чему, ну, может, кастовое расслоение индийского общества подсветить, не более. Ружье дальше не стреляет, но висит, мы не забыли.
Так что и приемы оба банально подвисли бы, если бы не сошлись скоро в одно. Уплывая – а за окнами, кстати, потоп, он всю грязь на улицы и вынес – в свое прошлое, героиня вспоминает, как и сама из-за своего закрытого, молчаливого характера была почти неприкасаемой, парией в классе. «В каждом классе учится по одной русалке». Да и в отношениях, пять их попыток было у нее, один брак, а ничего не вышло. Это и нынешнее японское общество, где все крайне одиноко, атомизировано, идзимэ (школьная дедовщина) и прочие хикикомори-отшельники, парой штрихов рисует, и опять же задуматься заставляет. Такие странные, разболтанные и дикие индийцы иными совершенно оказываются. Главный хулиган, оказывается, ей тактично преподавать помогал, и не хулиган он, а одинокий ребенок, делающий в ответ на свою несчастную жизнь всем добро. Да и все индийские ученики, при вопросе об их мечтах, желают возродиться родителями собственных родителей, чтобы облегчить их жизнь!
Тут интересно отметить, что еще одну возможную схему-прием, что под рукой буквально, Исии не использует. И постижение чужого смысла и культуры приходит не через философию и не через религию, а через этих юных учеников, их уязвимость, живучесть, радость, болезнь, смех. А японское превосходство растворяется, но не заменяется индийской мистикой, как тотально происходит в случае постижения индийской или исламской философии белым человеком (случай «Под покровом небес», условно говоря). Нет, оно лишь заменятся смирением и уважением перед полнотой иного человеческого существования. В небольшом отрезке из истории японского преподавателя и ее индийских учеников нам оказывается явлен аскетический синтез культур, когда Япония ищет наработанную чистоту, выкристализованность как условие смысла, а Индия утверждает смысл как неустранимую (и по-своему прекрасную) грязь, тотальное живое разнообразие жизни.
А абсурдны же в итоге оказываются не эти крылья и русалки, Будда и Шива с ними, а все вокруг. Тяжело абсурдно. Как этот потоп, выносящий вековую грязь и воспоминания всей жизни, прожитой, оказывается, совсем не так. «Так и не написанные письма, не увиденные города, не услышанные песни. Не сказанные слова, не пролившиеся дожди, не поцелованные губы – вот что такое столетняя грязь. Жизни, которые могли быть прожиты…» чуть иначе.
И эта другая жизнь, ее возможность, где-то маячит. Она еще может быть. Когда уберут всю грязь? Или даже сейчас, просто как некая возможность и скрытая мечта? «Может, я смотрю в будущее с излишним оптимизмом, однако мне кажется, что эта жизнь лишь одна из возможных, один вариант из бесконечного числа вероятностей, и порой случается разбить нос, запнувшись о камень. Для меня гораздо важнее слова, которые не были сказаны, но подразумевались».