Teкст:
- Артемий Ноготков — поэт, переводчик с латинского, древнегреческого, немецкого. Магистр филологии. Исследователь лаборатории МАСКИ ФПМИ МФТИ.
- Иван Митрофанов — классический филолог, научный редактор, переводчик, префект Московского стоического сообщества.
Отчего-то вышло так, что «Одиссея» была освоена русской словесностью в гораздо меньшей степени, чем «Илиада». Тем существеннее подвиг, которым нас недавно одарил Г. Г. Стариковский, — новый полный перевод «Одиссеи».
Г. переводчик честно предупреждает: это «опыт освобождения от традиции передачи гомеровских текстов русским гекзаметром». Гомер перелагаем здесь белым пятиударным тактовиком — как определяет его сам г. переводчик, это «пятиударная строка со свободным, плавающим ударением». По мысли г. переводчика, тонический размер «позволяет совместить эпическую прозрачность, сценарную документальность «Одиссеи» и ритмичность оригинала». Уже здесь мы сталкиваемся с колоссальным затруднением: тонический стих для русской просодии — явление искусственное, нежизнеспособное. Живость того или иного размера определяется его востребованностью — тем, что он используется в оригинальном творчестве и оттого обрастает стилистическими коннотациями. Русская тоника — явление маргинальное и тупиковое; после того как былинный стих (тонический трехударный) окончательно вымер, тоника возникала в нашей словесности лишь спорадически: пушкинские «Песни западных славян», авангард первой половины XX века (отдельные опыты Блока, также Сельвинский и проч.) — и так и не оставила сколько-нибудь ощутимого следа. Но даже если не принимать во внимание тупиковости этой линии развития русского стиха, то бросается в глаза, что, в отличие от своих тонических предшественников, где иррегулярность ударений компенсируется не столько их числом в стихе, сколько мелодичной напевностью, пятиударный тактовик г. Стариковского остаётся «плавающим» в самом неприятном смысле — в нем нет никакой ритмической опоры.
Кстати, неясно, отчего г. Стариковскому нужно именно пять ударений, а не четыре или, скажем, шесть — последнее было бы логично, коль скоро цель — передать впечатление греческого гексаметра. Еще неяснее, отчего это кабинетное изобретение, едва отмеченное в истории русской словесности и потому не имеющее никаких стилистических коннотаций, вообще должно передавать впечатление Гомеровского гексаметра — о котором, между прочим, мы даже не знаем, как именно он звучал: ясно лишь, что это был размер с высокой ритмической вариативностью, то есть звучащий достаточно живо, — однако вариативность гексаметра неизбежно существует в рамках строгой ритмической схемы. То ли тактовик не дозволяет достодолжной строгости, то ли г. переводчик не умеет им пользоваться — но при чтении действительно никак не выходит понять, отчего это стихи, а не проза, причем нервная и дурная, произвольно записанная в столбик. Если г. переводчик желает вновь изобрести русскую тонику, то ему следовало бы по крайней мере пользоваться рифмой: тогда текст все еще звучал бы экзотично (должен ли Гомер звучать экзотично? — вопрос, пожалуй, риторический), но по крайней мере было бы понятно, что это стихи.
Занятны лексические решения, предлагаемые г. Стариковским. Так, в Od. X, 89, где идет речь о двух мысах, расположенных друг против друга, он передает слово ἀλλήλῃσιν наречием "взаимообразно". Гг. Жуковский и Вересаев здесь согласны между собой: у них это "друг против друга". Г. Стариковский использует слово из узуса XVIII столетия, но не чувствует его окраски: "взаимообразно" — это слово из научного лексикона, но уж никак не поэтическое и не разговорное. В Od. XII, 25–26 г. Стариковский переводит ἕκαστα σημανέω ‘укажу все подробно’ как "открою подробности" — и здесь он не чувствует нарочито прозаического оттенка слова "подробность" — правда, слова уже не старинного, но вполне общеупотребительного и теперь. В Od. X, 116 г. Стариковский переводит κατὰ δ᾽ ἔκτανε δαῖτα πένοντο как "состряпал человечину". По-гречески буквально сказано "приготовил пир" — пир, δαῖτα, пусть и страшный. "Человечина" — слово в лучшем случае из лагерного жаргона, из Шаламова, а в худшем — из описания каких-нибудь полинезийских дикарей. У Гомера людоедство — мифологический ужас, который подчеркивается тем, что человеческими обычаями облекается невыразимое кощунство, — а у г. Стариковского — бытовой.
Интересно сравнить, как разные переводчики передают ключевой эпитет Цирцеи εὐπλόκαμος (Od. X, 136). Жуковский: "светлокудрявая"; Вересаев: "в косах прекрасных"; Стариковский: "пышнокудрая". Казалось бы, это мелочь — но εὐπλόκαμος означает именно "с прекрасно заплетенными [косами]": это технический эпитет, указывающий на искусность прически. Слово же "пышнокудрая" говорит уже не об изяществе укладки волос, но об их объеме.
В Od. VIII, 8, где повествуется о том, как Афина, приняв облик Альциноева глашатая, обращается с речью к феакам, г. Стариковский передает εἰδομένη κήρυκι δαΐφρονος Ἀλκινόοιο ‘кажущаяся вестником воинственного (или, по другой этимологии, мудрого) Альциноя’ выражением "уподобясь вестнику мудрого Алкиноя": тем самым Афина у него увещевает феаков уже не в облике вестника, но подобно вестнику — смысл смещается существенно.
Без внимания г. переводчик оставляет поэтический синтаксис греческого текста. Приведем два ярких примера.
- Μοῦσ' ἄρ' ἀοιδὸν ἀνῆκεν ἀειδέμεναι κλέα ἀνδρῶν,
- οἴμης, τῆς τότ' ἄρα κλέος οὐρανὸν εὐρὺν ἵκανε,
- νεῖκος Ὀδυσσῆος καὶ Πηλεΐδεω Ἀχιλῆος
- (Od. VIII, 73–75)
(‘Муза тогда подвигла певца воспеть славу мужей // [такой] песней, чья тогда слава широкого неба достигла, // раздор Одиссея и Пелида Ахилла’) г. Стариковский передает так:
- муза подвигла певца возвеличить песней
- деянья героев, чья слава восходит в небо
- широкое, — ссору Пелида Ахилла и Одиссея.
По-гречески распределение слов в стихе прозрачно и ясно: эпическая формула κλέϝα ἀνδρῶν занимает традиционное место в конце стиха; в ст. 74 сильная начальная позиция отдана слову οἴμης ‘песней’; в ст. 75 начало стиха эмфатизирует слово νεῖκος ‘раздор’, — мы видим, что каждый стих в этом отрывке являет собой законченное выражение. Г. Стариковский же в своем переводе уснащает эти три стиха двумя (!) enjambements, ни один из которых нельзя счесть оправданным не только потому, что они разрушают структуру стиха и размывают выстраиваемые Гомером акценты, но еще и потому, что в безрифменном, так еще и тоническом переводе как будто бы нет препятствий к доскональному воспроизведению оригинального поэтического синтаксиса.
Далее:
- οὐ γάρ πώ τις τῇδε παρήλασε νηῒ μελαίνῃ,
- πρίν γ' ἡμέων μελίγηρυν ἀπὸ στομάτων ὄπ' ἀκοῦσαι,
- ἀλλ' ὅ γε τερψάμενος νεῖται καὶ πλείονα εἰδώς.
- (Od. VIII, 73–75)
(‘Ведь никто не проплывает мимо на черном корабле, // прежде чем выслушает из наших уст сладкогласую песню, // но, насладившись, уплывает, узнав больше’) — эти слова сирен г. Стариковский передает так:
- Никто не проплывет на черном судне, не выслушав
- сладостной песни из наших ртов, но сначала
- насладится, и плывет домой, насыщенный знанием.
И здесь мы видим на три стиха два неоправданных enjambements. Это, правда, не приводит к столь катастрофическим последствиям, как в первом примере: здесь, строго говоря, нет эмфаз, — но значительно загружает и загрязняет текст. Кроме того, нельзя не отметить странное решение перевести ἀπὸ στομάτων как "из ртов": это просто не по-русски — мы говорим "из уст".
В целом перевод оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, видно, что г. Стариковский знает греческий, пытается расслышать в поэме живой, непосредственный голос сочинителя и искренне стремится отыскать в русской речи средства для воссоздания этого голоса. Однако путь, избранный г. Стариковским, явственно ведет в никуда. Отказ от гексаметра не компенсируется ничем равноценным, белый тонический стих неотличим от прозы — и, значит, теряется весь смысл стихотворного перевода. Стиль выдержать не удается, и сами лексические эксперименты кажутся самоцелью: г. переводчик словно хочет доказать, что он не похож на предшественников, и доказывает это ценой ясности и благозвучия.
В 2014 г. в предисловии к одной журнальной публикации из своей «Одиссеи» г. Стариковский написал:
В ответ на этот исповедальный клич хочется спросить: а сам-то Гомер как пережил травму сталинизма? получил ли он Героя труда, или, может, напротив — прошел лагеря? или был диссидентом? в конце концов, хоть в Союзе писателей-то он состоял? — Здесь дело не в том, что из этого проникновенного монолога белыми нитками торчит политика, — но в том, что г. переводчик предпринимает бесчестную попытку протащить в Гомера подлую современность. Гомеру, конечно, это безразлично; однако какую печать ставит на своей физиономии автор подобных строк? Это ведь банальный обман — подмена понятий. Очевидно, из «травмы сталинизма» растет и стремление к «опыту освобождения от традиции передачи гомеровских текстов русским гекзаметром».
Как говорил один из переводчиков «Илиады», поэзию, особенно античную, можно переводить либо некрасиво, либо неправильно. Возможно, г. Стариковскому следовало выбрать что-то одно, чтобы не вышло то и другое вместе.
Пока что же получилось то, что̀ описано у Горация:
- Ludere qui nescit, campestribus abstinet armis
- indoctusque pilae discive trochive quiescit,
- ne spissae risum tollant inpune coronae:
- qui nescit versus, tamen audet fingere. Quidni?
(Hor. A.P., 379–382)
- Не знаетъ кто забавъ, арены избѣгаетъ
- И диску и копью покой предпочитаетъ,
- Да зрителей толпа его не засмѣетъ;
- А кто стиховъ невѣдъ — все жь пишетъ. Что̀ бъ и нѣтъ?