Горенко А. Королевская шкура шмеля: избранные стихи и проза / Сост. Б. Кутенков. М.: Выргород, 2026. – 180 с.
Уроженка Бендер Анна Карпа́, перебравшаяся в Израиль в 1990 году и выбравшая себе вызывающий псевдоним Горенко, умерла буквально накануне интернет-бума. Ещё год – и не чуждые литературе энергичные молодые люди, тусовавшиеся в Иерусалиме вокруг Михаила Генделева, а потом перебравшиеся в Москву, чтобы успешно заняться интернет-бизнесом, смогли бы – гипотетически! – перетащить её с собой, дать ей хорошую работу за хорошие деньги, помочь справиться с зависимостями. И она стала бы звездой московских книжных баров, кумиром юных филологов – примеры имеются. Но не случилось. И когдатошние сверстники, восхищавшиеся ее талантом и ужасавшиеся саморазрушительным образом жизни, все менее охотно вспоминают всё более удаляющиеся иерусалимские «лихие девяностые».
Остаются, как водится, – стихи. Которые теперь можно и нужно собирать, систематизировать, анализировать. А главное – издавать. Что и сделал Борис Кутенков, наш постоянный автор, много лет ведущий проект «Уйти. Остаться. Жить», посвящённый поэтам, ушедшим молодыми во второй половине XX — начале XXI века. Это всего лишь третье издание сочинений поэтессы, выходящее в России (предыдущее – 2010 года), и вообще первое за более чем 10 лет (предыдущее иерусалимское – 2014). По нашей просьбе его, выложенное уже в открытый доступ, внимательно прочитал доцент НИУ ВШЭ в Санкт-Петербурге, призер поэтического «Лицея» Антон Азаренков.
Текст: Антон Азаренков
«Королевская шкура шмеля» – шестое издание стихов русско-израильской поэтессы Анны Горенко (1972–1999). Три ее книги опубликованы в Иерусалиме и российскому читателю недоступны. Два московских издания, последнее из которых вышло 15 лет назад, также давно стали библиографической редкостью. Правда, одно из них, «Праздник неспелого хлеба», давно уже выложено в открытый доступ.
На эту публикацию опирается популярный учебник «Поэзия» (ОГИ, 2016), из которого поэты моего поколения в большинстве своем и узнавали об Анне Горенко. В учебнике помещено три ее стихотворения, еще несколько текстов цитируются по случаю. Интересно, что в недавней 900-страничной «Истории русской поэзии», выпущенной проектом «Полка», – издании, так же, как и некогда «Поэзия. Учебник», претендующем на роль установочного чтения для «начинающих», – имя Горенко не упоминается ни разу, в отличие от наиболее известных авторов из ее окружения – Демьяна Кудрявцева (включен в реестр иностранных агентов Минюста), Михаила Генделева и Гали-Даны Зингер. Это вполне согласуется со словами нового издателя Горенко, поэта и критика Бориса Кутенкова, что «Анну стали подзабывать».
Свежее избранное, очевидно, призвано напомнить публике об одном из самых самобытных поэтов 90-х годов. Текстологически кутенковское издание наследует не «Празднику неспелого хлеба», а израильскому сборнику «Успевай смотреть (Большое собрание)»1, составленному наставником и наследником поэтессы Владимиром Тарасовым. В этой книге Тарасов не скупится на горячие отповеди издателям-предшественникам, по его мнению, исказившим стихи Горенко, но на деле большинство его конъектур связано с разделением текста на строки и строфы. Так что в плане аутентичности горенковского текста «Королевская шкура шмеля» не предлагает ничего нового – только гораздо более доступное переиздание старого. Кроме названия, впрочем: сама поэтесса именно так предполагала озаглавить свою несостоявшуюся дебютную книгу, но, как видно по дальнейшей судьбе ее наследия, этим планам не суждено было сбыться. Я считаю это название роскошным.
«Королевская шкура шмеля», тем не менее, не лишена некоторых текстологических странностей. В издание не были включены два стихотворения из основного корпуса («Мыши – кишмиши. А кто же изюмы…» и «кучер! кучер ушел и унес все свое с собой…»), шесть набросков и стихов на случай, две прозаические зарисовки и одно письмо. Если в задачу входило выпустить именно «избранное» поэтессы, как гласят выходные данные, а не повторить, по сути, тарасовский сборник с единичными лакунами, то частью ранних стихов и текстов коллективного авторства (Тарасов признается, что мог вставлять в некоторые стихи Горенко «что-то и от себя, с Божьей помощью») легко можно было бы пожертвовать.
Нельзя также не упомянуть, что «Королевская шкура шмеля» содержит в себе ряд купюр, сделанных, по уведомлению редактора, «в целях соответствия действующему законодательству»: в стихах вырезано пять слов, в прозе – шесть, а также в одном из рассказов полностью выпущено два абзаца. В большинстве случаев это относится к упоминанию психоактивных веществ. Критично ли это для адекватного понимания горенковского текста? Можно долго спорить, насколько необходимы были эти отточия в каждом конкретном случае и какова художественная ценность соответствующей лексики в стихах Горенко, но все же отмечу, что редактор обошелся с текстом сравнительно деликатно.
Книга вышла под эгидой проекта «Уйти. Остаться. Жить», посвященного рано ушедшим поэтам2. Анна Горенко умерла в возрасте 27 лет вследствие многолетней зависимости, и это обстоятельство было положено в основу публикаторской стратегии всех последующих издателей ее стихов. Тексты всегда печатались в неизменном хронологическом порядке, от юношеских подражаний к финальным психоделическим макабрам. Этот принцип в свое время афористично резюмировал Владимир Тарасов: «У Анечки были все основания стать мифом АННА ГОРЕНКО. Она блестяще справилась со своей задачей. И это еще не конец»3. Своеобразный «рок-н-ролльный» миф Горенко был так или иначе отмечен практически всеми критиками, кто брался о ней писать.
Кутенковское издание в этом смысле представляет собой яркое исключение. В первую очередь об этом свидетельствует предпосланное ему предисловие петербургской поэтессы Ольги Аникиной, последовательно выписывающей Горенко из ее диаспорального и субкультурного контекстов, чтобы включить ее в контекст поэзии вообще: «Чем дальше любой художественный текст отплывает от берега реальности, на котором он был создан, тем ближе он оказывается к метафизическим, не связанным с конкретикой категориям». Большую часть вступления Аникина добросовестно анализирует присущие поэзии Горенко «метафизические категории», уже отрефлексированные критиками, что придает этому тексту явственное обобщающее звучание. Но кое-что автор добавляет и от себя. Пожалуй, самое важное – это мысль о принципиальной установке Горенко на непрозрачность смысла (поэтику «слепого пятна», по определению Аникиной). Эта мысль, очевидно, направлена против концепции Владимира Тарасова, понимающего стихи своей ученицы как точную хронику ее саморазрушения. Тарасов не раз проговаривает это в своих одиозных комментариях к «Большому собранию», из которых можно почерпнуть много сведений об «Анечке» и почти ничего – об «Анне Горенко»4. Задача Аникиной – вынуть стихи Горенко из сюжета ее жизни и умирания, а следовательно, в каком-то смысле лишить их предметной и психологической достоверности. Такая достоверность в лучшем случае уплощает текст, а в худшем – навязывает ему точку зрения ревнивого учителя, который стремится контролировать свою подопечную и после ее ухода. Получающиеся в результате этой процедуры «слепые пятна», практически полубесплотные дрожания смысла, – это и есть истинная – «метафизическая» – Горенко.
Все это подкрепляется составом книги, которым занимался Кутенков. Стихи, против ожидания, расположены не в хронологическом порядке, а вразнобой, и к тому же поделены на три тематических раздела. Во многих случаях логика соположения текстов от меня ускользает, но это вполне соответствует тем редакторским принципам, которые декламирует Кутенков: «Так же, как вы складываете отдельные элементы в стихотворении (скорее всего, быстро, с помощью особого сочетания скорописи духа и математической дисциплины), – так отнеситесь и к сочетанию стихотворений в книге. Не стоит все рационализировать, порой лучше полагаться на интуицию. Связь возникнет в процессе»5. И все-таки в этой редакторской эвристике можно выделить и хорошо знакомые «толстожурнальные» паттерны: так, книга открывается самым ударным «хитом» Горенко («просыпайся умерли ночью поэты все-все…»), а заканчивается на высокой религиозно-поэтологической ноте («Зато Господь возьмёт меня на небо – / За то, что я пою, как Божий ангел»). Таким образом, в основу нового собрания Горенко были положены не «мифы» о ней, а приключения ее речи.
«Законны» ли подобные притязания? Разумеется. За плечами Кутенкова и Аникиной стоит богатая традиция отделения личной эксцентрики поэта от его творчества. О том, что поэт пишет не из глубины аффекта, а как бы из зоны внутреннего отчуждения, начали говорить еще в XVI веке. Затем романтическая эпоха дала этой идее философское обоснование: суть поэтического творчества состоит в выражении «идеалистической всеобщности», а не в культивации «несовершенной индивидуальности». Шиллер как-то сказал, что поэты сочиняют из «смягчающей дали воспоминания» о самих себе6. В этой парадигме поэт – это не столько живой человек, сколько его трансцендентальный двойник.
В современной филологии этот двойник известен под именем «лирического субъекта» – посредника между реальностью и областью имперсональных сил. В наше время применительно к этой области все реже можно услышать слово «Бог», но все еще в ходу его более скромные эвфемизмы – «язык», «традиция», «сексуальность» и особенно – «метафизика». В отечественной литературной критике «метафизическим» любят называть вообще все абстрактно-поэтическое, к чему можно предъявлять обоснованные претензии, но дела это не меняет: Анна Горенко в представлении Аникиной и Кутенкова – «метафизический» поэт, то есть поэт par excellence. Заботы суетного света, то есть ее любови, пристрастия и аборты, здесь явно лишние. «Рыжие рыльца стеклянной гармоники» – пусть лучше это будет герметичная метафора в мандельштамовском духе, чем описание шприца (на специфическом сленге – «баяна», потому что сдвигается и раздвигается) и оранжевой канюли (основания) инъекционной иглы.
То, что такой взгляд «законен» и даже закономерен, не отменяет того факта, что он далеко не бесспорен. Установка на «антибиографизм», тем более нарочитая, чем более скандальна жизнь автора, может привести к тому, что автору попросту навязывается чуждая ему программа. Более того, сама идея разделения «жизни» и «речи» представляет собой не что иное, как культурный миф, к тому же давно оспоренный теоретиками литературы.
«Стихотворение просто (имеющее право так называться) – это выстроенное по правилам неземной архитектуры бормотанье с озареньем на конце. Стихотворение живое – высшее существо, рожденное человеком и небом, дышащее, улыбающееся и смертное, как всё. От поэта не могут остаться одно, два, три стихотворения. А только он весь, его зарифмованная душа, его гениальные и его бездарные строчки», – запишет в дневнике 17-летняя Елена Шварц7. «Бормотанье с озарением на конце» – по-моему, довольно точное определение того, что в итоге получает неподготовленный читатель «Королевской шкуры шмеля». Стихи, сочиненные для вечности, поэтом для поэтов. Но я боюсь, что ценность поэзии Горенко состоит в том, что она именно что живая. Без своего автора она часто беззащитна и так же, как и ее автор, смертна. Многое в этих стихах давно умерло, то есть растворилось в общем поэтическом языке первой четверти XXI века. Эта ломкость «детского» языка, повенчанного со смертью; это доморощенное «визионерство» («А мне сам Господь сегодня сказал непристойность») – всё это не то чтобы «было», а давно уже «есть» в современной русской поэзии и вряд ли произведет сейчас фурор. Что же еще живет? На этот вопрос мне трудно ответить. Возможно, уязвимость – декадентская, да, но порой проговариваемая «с последней прямотой»:
- жизнь обернулась как слабый исколотый миф
- черные бабочки грудью садятся на риф
- и как в янтарь неизбежно врастают в коралл
- ты не спасешь меня ты это сразу сказал
Я недаром вспомнил о Елене Шварц – она была одним из любимых авторов Горенко. Вот фрагмент из не вошедшего в «Королевскую шкуру шмеля» письма Горенко 1991 года:
Здесь Горенко неточно цитирует стихотворение из цикла «Желания (цыганские песни)» конца 70-х годов, где Шварц примеряет на себя одну из своих многочисленных масок, а именно – цыганки. Вообще, довольно характерно, что Горенко обращает внимание на один из самых темпераментных циклов Шварц – многие стихи самой Горенко можно прочесть как радикализацию шварцевских мотивов. Думаю, что под «отыгранными полями» Горенко понимала в том числе эту виртуозность Шварц в создании поэтических альтер эго, позволявших старшей поэтессе держать под контролем те деструктивные силы, которые всегда ее сопровождали:
- У меня в крови есть плантация,
- Закачается золотой прибой,
- Что-то взвоет во мне ратной трубой,
- Вдохновение поджигается,
- Тягу к смерти приводит с собой.
В распоряжении Горенко было только одно «поле» – она сама. Может быть, поэтому все так быстро и обыкновенно кончилось:
- как запястье гимназистки
- манит радужная смерть
Как в идеале следовало бы сейчас издавать Анну Горенко? Думаю, примерно так же, как совсем недавно был издан в Издательстве Ивана Лимбаха другой выдающийся поэт поколения 90-х – Виктор Iванiв, а до этого – значительная часть неподцензурных поэтов 60-х–80-х годов: филологическое предисловие; хронологический корпус стихов, включая наброски; проза; вклейка с фотографиями; развернутая биографическая справка; комментарий, дающий представление об аллюзивной плотности горенковского письма. Но в нынешних реалиях это невозможно – слишком уж незаконна (во многих смыслах) ее поэзия.
Впрочем, даже если бы такое издание и состоялось, оно бы не «канонизировало» эти стихи. Таких поэтов, как Горенко, «канонизировать» сложно и даже, пожалуй, не нужно. Инди-издания вроде «Королевской шкуры шмеля» ей больше к лицу. Эта книга откроет новым читателям не только имя Анны Горенко, но и ее образ в русскоязычной критике. Людям, не понаслышке знакомым с поэзией Горенко, книга может предложить с десяток малодоступных текстов, некоторые из которых – настоящие шедевры. Остается только приветствовать редакторский подвиг людей, к этому причастных.
- 1) Горенко А. Успевай смотреть (Большое собрание). Стихотворения, проза, письма / Сост., подг. материала и комментарии Владимира Тарасова. Иер.: Изд. проект ИВО, 2014. С. 85.
- 2) Подборка Горенко опубликована в первом томе одноименной антологии, см. Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались» (2012–2016) / Сост. Б.О. Кутенков, Е.В. Семёнова, И.Б. Медведева, В.В. Коркунов. М.: «ЛитГОСТ», 2016. С. 137–144.
- 3) Горенко А. Успевай смотреть. С. 118.
- 4) Эти комментарии отдаленно напоминают заметки Константина Кузьминского к подборкам советских неподцензурников в его антологии «У Голубой Лагуны», 1980.
- 5) Из советов Кутенкова начинающим авторам, опубликованных в его телеграм-канале.
- 6) Шиллер Ф. О стихотворениях Бюргера // Шиллер Ф. Собрание сочинений: в 7 т. Т. 6. М.: Художественная литература, 1957. С. 618.
- 7) Шварц Е. Запись 1966 года // Новое литературное обозрение. № 3. 2010
- 8) Горенко А. Успевай смотреть. С. 178.