Текст: Игорь Вирабов/РГ
Борис Пастернак терпеть не мог свой день рождения — и старался его никак не отмечать. И все-таки: родился он 10 февраля 1890 года. Это по новому стилю. Считайте сами, сколько ему сегодня — тем более, что сам поэт все время путался. В аттестате зрелости записано по тогдашнему старому стилю: 30 января. В метрической книге — 29 (и он так говорил). Но после календарной реформы 1918 года посчитал неправильно — и уверял, что день рождения 11-го февраля.
Но все-таки 10-го.
Все знают Пастернака автором скандально знаменитого "Доктора Живаго". Хоть мало кто читал. Тень трагической и путаной истории с романом и Нобелевской премией заслонила всё, как будто больше не за что его любить.
А есть за что. В 1930-е на демонстрации студенты шли по Красной площади, скандируя по-хулигански: "Да здравствует поэт Борис Пастернак!"
Напомнить, почему? Берите наугад — строки его стихов посыплются. Ну, самые.
"Мело, мело по всей земле во все пределы. Свеча горела на столе, свеча горела"
"Никого не будет в доме, кроме сумерек"
"Быть знаменитым некрасиво"
"Любить иных тяжелый крест"
"Во всем мне хочется дойти до самой сути".
Или вот это: "Гул затих. Я вышел на подмостки". Или такое: "Акацией пахнет, и окна распахнуты, и страсть, как свидетель, седеет в углу".
Считайте, это тост. Но автор этой россыпи был самый страстный из поэтов ХХ века.
Печальный день: скончался Пушкин. И светлый: но родился Пастернак.
Пастернак на даче в Переделкино, куда он переехал в 1936 году со второй женой Зинаидой Нейгауз, расставшейся ради поэта с прежним мужем — знаменитым пианистом. Их внучка Елена Леонидовна Пастернак, профессор МГУ: "Он переехал в Переделкино, когда был очень счастлив, уже зрелым человеком. Он уже насытился Москвой, соблазны мегаполиса ему уже неинтересны. Он не был светским человеком, терпеть не мог все эти выходы в свет и мероприятия… Знаете, про Пастернака часто говорят, что он был самый русский поэт из всех, которые жили на земле. Надо понимать, что он был еврей, но очень не любил тему еврейства и никогда не хотел ее обсуждать. Почувствовать русскую землю в 30-е годы еще было возможно, потому что Переделкино еще было не элитарным дачным поселком, а просто частью деревенской подмосковной жизни. И вот тогда он всерьез начал узнавать ту самую Россию, о которой всю жизнь писал. Он действительно был влюблен в народ. И это не было "толстовством". Идея "толстовства" если в нем и была, то шла скорее от сердца, нежели от головы".
Здесь за спиной у Бориса Леонидовича новогодняя елка в переделкинском доме — и значит, стоит вспомнить стихотворение, которое поэт Николай Заболоцкий предлагал "повесить на стенку, обрамить в рамку и каждое утро снимать перед ним шляпу".
Это "Рождественская звезда", написанная в 1947-м и вошедшая в "Живаговский цикл" — стихи героя, завершавшие роман. "Вдруг кто-то в потемках, немного налево / От яслей рукой отодвинул волхва, / И тот оглянулся: с порога на деву, / Как гостья, смотрела звезда Рождества".
Стихотворение завораживало пианистку Марию Юдину, поэта Иосифа Бродского и, кстати, выдающегося переводчика Юрия Любимова — дедушку нынешнего министра культуры.
Переделкино, 1950-е. Пастернак у окна. Никто не знал тогда, что дачу за окном лет через двадцать выделят Андрею Вознесенскому. Поклонников и подражателей у Пастернака было много — а ученик один.
Внучка поэта Елена Пастернак: "Известный факт: 14-летний школьник Андрюша Вознесенский написал известному поэту Борису Пастернаку, и тот вдруг позвонил ему. И с этого дня начались их многолетние — до последних лет жизни моего деда — отношения учителя и ученика… Совершенно невероятное совпадение — то, что мы прожили бок о бок в Переделкине много лет: дом Андрея и Зои Богуславской по соседству с домом Пастернака. Вознесенский и после смерти деда все равно был членом нашей семьи, всегда был с нами, рядом, в горьких датах, в радостных, все время. Между нашими дачами была калитка, которая никогда не закрывалась…"
Пастернак умер в подмосковном Переделкине 30 мая 1960 года на 71-м году жизни. После двухлетней травли. Всего-то пару лет его называли: а) "паршивой овцой"; б) "лягушкой в болоте"; в) свиньей ("даже свинья не гадит там, где ест"). Всего-то и произнесли легендарное "Пастернака не читал, но осуждаю": а) слесарь-механик 2-го часового завода т. Сучатов; б) экскаваторщик Федор Васильцов; в) секретарь Союза писателей СССР Анатолий Софронов. Всего-то из Союза писателей исключили. Инфаркты у Пастернака уже бывали, новые стрессы обернулись раком легкого. Хоронили 2 июня, как члена Литфонда, на Переделкинском кладбище.
В служебной записке отдела культуры ЦК КПСС от 4 июня подсчитано: "Пришло около 500 человек, в том числе 150-200 престарелых; примерно столько же молодежи, в том числе небольшая группа студентов. Из видных писателей и деятелей искусств на похоронах присутствовали К. Паустовский, Б. Ливанов, С. Бирман". Позже, когда можно стало, сливки интеллигенции переругались, споря: кто пришел — кто испугался.
Отсюда, из Переделкина, в начале 1959 года Пастернак с женой Зинаидой Николаевной последний раз съездили в Грузию — с тридцатых годов они дружили с семьей поэта Тициана Табидзе. В мемориальной квартире Табидзе в Тбилиси сохранились низкий старомодный абажур над круглым столом, конторка, за которой работал Пастернак. Из письма вдове, Нине Табидзе: "Но вот окончусь я, останется жизнь моя, и что в ней было главного, основного? Пример отцовской деятельности, любовь к музыке и А.Н. Скрябину, две-три новых ноты в моем творчестве, русская ночь в деревне, революция, Грузия".
На участке возле дома в Переделкино Пастернак сам сажал картошку. И всякие другие сельскохозяйственные радости — и даже пастернак.
Внучка поэта Елена Пастернак: "Очень многие упрекали деда в нарочитой, картинной, показной любви к земле и народу, говорили, что он играет в народ, но эта любовь была подлинная. Он действительно всерьез очень любил русских людей, русскую землю, и его любовь к огородничеству, к работе в поле тоже очень подлинна. Это давало ему силы и вдохновение для работы".
"Март": "Настежь всё, конюшня и коровник. / Голуби в снегу клюют овес, / И всего живитель и виновник — / Пахнет свежим воздухом навоз".
Дом-музей Пастернака на переделкинской даче был наконец открыт в 1986 году. Там все, как было при поэте. Узенькая жесткая тахта, на которой он спал. И вот этот телевизор с огромной линзой — у него за спиной на фото — стоит по-прежнему на месте.
Приезжать сюда можно — чтобы подумать о судьбе, о себе и о времени — пока не поздно.
У Пастернака время слизывали волны: "Приедается все, / Лишь тебе не дано примелькаться. / Дни проходят, / И годы проходят / И тысячи, тысячи лет. / В белой рьяности волн, / Прячась / B белую пряность акаций, / Может, ты-то их, / Море, / И сводишь, и сводишь на нет".
Или оно пролетало, как снег: "Снег идет, густой-густой. / В ногу с ним, стопами теми, / В том же темпе, с ленью той / Или с той же быстротой, / Может быть, проходит время?"
Здесь с полным правом могло быть фото Пастернака с первой женой, художницей Евгенией Лурье, и их сыном Евгением. В год, когда поэт женился на Лурье, вышла его книга "Сестра моя — жизнь".
Здесь с полным правом должно бы появиться фото Пастернака со второй женой Зинаидой и их сыном Леонидом. В год, когда поэт женился на Нейгауз (Еремеевой), вышла его книга "Второе рождение".
Но здесь — фото Пастернака, стиснутого между его "музой" Ольгой Ивинской и ее дочерью Ириной (у нее другой отец). Ивинской посвящались многие стихотворения — и какие! "Ты так же сбрасываешь платье, / Как роща сбрасывает листья, / Когда ты падаешь в объятье / В халате с шелковою кистью".
Не будь Ивинской — неизвестно, случилась бы в судьбе Пастернака вся эта трагедия с изданием романа за границей, вокруг Нобелевской премии. Но у самой Ивинской и ее дочери судьба сложилась не менее трагически. Дочь сегодня далеко и шлет анафемы нашей стране и Крыму. Что точно: с мыслями и со словами Пастернака из письма Хрущеву это не вяжется никак: "Покинуть Родину для меня равносильно смерти".
Внучка поэта Елена Пастернак: "Имя Ивинской для нашей семьи было и остается раздражителем. Это табу я унаследовала от папы, при котором нельзя было говорить о ней ни слова, никогда. Для моего отца она была олицетворением позора. В этом доме о ней не говорят. При том, что я читала и ее книгу, и ее дочери, я вообще все читаю, и много лжи, и массу бесценных материалов".
На снимке 1927 года Борис с братом Александром. Родители (отец - известный художник Леонид Пастернак и мать-пианистка Розалия Исидоровна) с дочерьми Жозефиной и Лидией уехали в Берлин. С приходом к власти нацистов перебрались в Лондон. Братья уезжать не захотели. Александр был архитектором, членом Академии художеств, преподавал в РГАЛИ.
В 1957 году в итальянском издательстве Фельтринелли вышел роман "Доктор Живаго". Через год Пастернаку присудили Нобелевскую премию "за значительные достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение традиций великого русского эпического романа". Поэт невольно оказался втянут в адскую игру, в которой, как известно, поучаствовало и американское ЦРУ, в которой было много безголовости нашей чиновничьей машины - и все это свалилось на него жутчайшей травлей.
В "Нобелевской премии" он написал: "Я пропал, как зверь в загоне…" Главное было: "Что же сделал я за пакость, / Я, убийца и злодей? / Я весь мир заставил плакать / Над красой земли моей…".
1936 год. Молодой Пастернак с Мейерхольдом и французским писателем Андре Мальро - будущим героем Сопротивления и министром культуры в правительстве де Голля. Это не единственная их встреча. Об одной вспоминал писатель Александр Гладков: "Всеволод Эмильевич пригласил меня на обед в обществе Пастернака с женой и Андре Мальро с братом. Обед затянулся до вечера. Мальро со своим спутником уехал на Курский вокзал к крымскому поезду. Вместе с М. Кольцовым и И. Бабелем он отправлялся в Тессели к больному Горькому. После их ухода я тоже хотел уйти, но меня задержали, и я провел длинный блаженный вечер в обществе Пастернака и Мейерхольда с женами за превосходно сваренным самим В. Э. кофе с каким-то небывалым коньяком". Мейерхольд советовался с ними - сгущаются странные тучи - не добиться ли встречи лично со Сталиным. Гладков записал: "Более странных советников он не мог себе и выбрать". Он советовал: конечно. Пастернак, обиженный, что Сталин в разговоре с ним бросил трубку, возражал: большой художник - и в роли просителя? Мейерхольд с ним согласился. Судя по всему, не стоило.
11 лет назад Пастернак заступился за мужа и сына Ахматовой, обратившись к Сталину письмом - и их освободили. Поэт отправил в подарок вождю книгу переводов грузинской лирики - благодарил за "чудное молниеносное освобождение родных Ахматовой". Потом опубликовал два стихотворения, обращенные с восхищением к Сталину. Через десять лет в стихах, посвященных Пастернаку, Ахматова написала о поэте: "Он награжден каким-то вечным детством, / Той щедростью и зоркостью светил, / И вся земля была его наследством, / А он ее со всеми разделил".