Текст: Денис Краснов
4 мая 1924 года юная поэтесса Ирина Кнорринг записала в своём дневнике: «Вот мне уже и восемнадцать лет. По традиции пишу мои желания на этот год. Просматриваю прошлогодние, и два последние принимаю целиком. 1. Успех в стихах. 2. Успех у мужчин. Третьего у меня нет».
Однако третье желание, кажется, всё-таки возникает — причём уже на следующий день, в стихотворении от 5 мая 1924 года:
- Я верю в Россию. Пройдут года,
- Быть может, совсем немного,
- И я, озираясь, вернусь туда
- Далёкой, ночной дорогой.
- Я верю в Россию. Там жизнь идёт,
- Там бьются скрытые силы.
- А здесь у нас тёмных дней хоровод,
- Влекущий запах могилы.
- Я верю в Россию. Не нам, не нам
- Готовить ей дни иные.
- Ведь всё, что вершится, так только там,
- В далёкой Святой России.
Девушка пишет эти строки действительно вдали от России — в тунисском порту (и французской военной базе) Бизерта, где она оказалась в 1920 году, вместе с родителями отплыв из Севастополя в составе Морского кадетского корпуса при эвакуации Русской эскадры. Ужас и смятение тех дней Кнорринг выразительно передала в «Балладе о двадцатом годе»:
- Нет, не победа и не слава
- Сияла на пути...
- В броню закопанный дредноут
- Нас жадно поглотил.
- И люди шли.
- Их было много.
- Ползли издалека.
- И к ночи ширилась тревога
- И ширилась тоска.
- Открылись сумрачные люки.
- Как будто в глубь могил.
- Дрожа, не находили руки
- Канатов и перил.
- Пугливо озирались в трюмах
- Зрачки незрячих глаз.
- Спустилась ночь, страшна, угрюма.
- Такая — в первый раз.
- Раздался взрыв: тяжёлый, смелый.
- Взорвался и упал.
- На тёмном берегу чернела
- Ревущая толпа.
- Все были, как в чаду угара,
- Стоял над бухтой стон.
- Кровавым заревом пожара
- Был город озарён…
В Морском кадетском корпусе, разместившемся в скалистом военном форте Джебель-Кебир, преподавал историю русской культуры отец Ирины, Николай Кнорринг. В этом же мужском учебном заведении выдержала экзамены на аттестат зрелости и она сама — после того, как не успела сделать этого в скитаниях по женским гимназиям Харькова, Туапсе, Симферополя и Севастополя.
Чувства оторванности от родины и бессмысленности многолетнего (1920–1925) средиземноморского «заточения» в Тунисе зазвучали в лирике Кнорринг самообвинительными нотами:
- Я девочкой уехала оттуда,
- Нас жадно взяли трюмы корабля.
- И мы ушли — предатели, Иуды,
- И прокляла нас тёмная земля.
- Мы здесь всё те же, свято чтим обряды,
- Бал задаём шестого ноября.
- Перед постом — блины, по праздникам — парады,
- За родину, за веру, за царя.
- И, пьяные от слов и жадные без меры,
- Мы потеряли счёт тоскливых лет,
- Где ни царя, ни родины, ни веры.
- Ни даже смысла в этой жизни нет.
Тем не менее некий смысл всё же открывается — через творчество. Первое из обозначенных в дневнике желаний («успех в стихах») вскоре начинает сбываться: в 1924 году имя Ирины Кнорринг становится известным русскому читателю благодаря публикациям в парижских «Последних новостях», самой популярной газете эмиграции.
- Я не умею говорить слова,
- Звучащие одними лишь словами.
- Я говорю мгновенными стихами,
- Когда в огне пылает голова.
- Мне слух не ранит острая молва,
- Упрёк не тронет грязными руками.
- А восемнадцать лет — как ураган, как пламя, —
- Вступили, наконец, в свои права.
- И если кто-нибудь войдёт ко мне,
- И взглянет мне в глаза улыбкой ясной, —
- Он не таким уйдёт назад. Напрасно
- Он будет думать о своей весне.
- Я так беспомощно, так безучастно
- Томлюсь в каком-то жутком полусне.
Выходу из этого «жуткого полусна» содействует переезд семьи Кнорринг во Францию в 1925 году, после роспуска Русской эскадры в Бизерте. В Париже поэтесса вливается в среду творческой молодёжи, посещая лекции в нескольких университетах и участвуя в заседаниях Союза молодых поэтов и писателей.
Другое из недавних желаний («успех у мужчин») довольно быстро облекается в матримониальную форму. В 1926 году Кнорринг знакомится с видным поэтом русского зарубежья, Юрием Бек-Софиевым, который женится на ней в 1928-м, даже зная о болезни невесты: за год до этого ей ставят опасный диагноз — диабет. В 1929 году у пары рождается сын Игорь, но полноты семейного счастья это не приносит.
- Свой дом. Заботы. Муж. Ребёнок.
- Большие трудные года.
- И от дурачливых девчонок
- Уж не осталось и следа.
- Мы постарели, мы устали,
- Ни сил, ни воли больше нет.
- А разве так мы представляли
- Себе вот эти десять лет?
- Забыты страстные «исканья»,
- И разлетелось, словно дым,
- Всё то, что в молодости ранней
- Казалось ценным и святым.
- Жизнь отрезвила. Жизнь измяла,
- Измаяла. На нет свела.
- В кафе Латинского квартала
- Нас не узна́ют зеркала́.
- …А где-то в пылком разговоре
- Скользит за часом шумный час.
- А где-то вновь до ссоры спорят —
- Без нас, не вспоминая нас…
- Уходит жизнь. А нас — забыли.
- И вот уж ясно навсегда,
- Как глупо мы продешевили
- Испепелённые года.
- 1 февраля 1938
В 1931 году в Париже выходит первый сборник стихов Кнорринг — «Стихи о себе». Книга получает вполне благосклонные отзывы ведущих критиков эмиграции, отмечающих несомненное влияние лирики Анны Ахматовой на поэтику молодого автора.
Владислав Ходасевич отдаёт предпочтение Кнорринг в сравнении с Екатериной Бакуниной: «Кнорринг порой удается сделать “женскость” своих стихов нарочитым приёмом — и это уже большой шаг вперед. Той же Ахматовой Кнорринг обязана чувством меры, известною сдержанностью, осторожностью, вообще — вкусом, покидающими её сравнительно редко. Г-жа Кнорринг является в литературу шагом как будто шатким, неуверенным и порою неверным. Тем не менее хотелось бы ей предсказать более изящную литературную будущность, чем г-же Бакуниной. В её сборнике несколько стихотворений можно назвать вполне удачными. Будем надеяться на дальнейшие встречи с этой ещё неопытной, не нашедшей себя, но всё-таки одарённой и чем-то милой поэтессой».
Георгий Адамович также усматривает у Кнорринг «поэтическое дарование» и «хорошую литературную выучку»: «Самое приятное в стихах Кнорринг − их простота. Никакой позы в этих стихах, никакой “ходульности”. Автор нигде не повышает голоса и не обманывает читателя, выдавая словесную шумиху за внутренний пафос. Пафоса у Ирины Кнорринг нет, она это знает, и, по литературной честности своей, старательно это подчёркивает. Её книга называется “Стихи о себе”. Без всякой иронии и без желания сказать что-либо, для талантливой поэтессы обидное, их можно было бы назвать “стихами ни о чём”. В этих изящных, стройных, чуть-чуть анемичных строфах ещё нет жизни: есть только предчувствие её. Стихи Кнорринг выражают нечто реальное, и, будучи “ни о чём”, они не бессодержательны. На книжке этой есть печать эмиграции, “эмигрантских будней”».
Эмигрантская тема и впрямь обретает особую силу в лирике Кнорринг — например, в стихотворении «Монпарнас» (1932):
- ...А сказать друг другу было нечего,
- Разговор был скучный и скупой.
- Шумный, долгий монпарнасский вечер
- Вдунул жизнь в «Ротонду» и «Куполь».
- Громкоговоритель надрывался
- Над большой и пёстрою толпой.
- Звуки резкие танго и вальса
- Путались с трамвайной трескотнёй.
- Мы сидели молча на диванах,
- Скучные от пива и вина.
- «Тот уехал?» — «Да». — «А этот?» — «В Каннах...»
- И опять надолго тишина.
- И в тяжёлом папиросном дыме
- Поднимались взоры к потолку.
- Кто у нас вот эту боль отнимет,
- Эту безнадёжную тоску!
- Становилось скучно, страшно даже.
- Ждём, что кто-нибудь сейчас придёт
- И со смаком в сотый раз расскажет
- Злой литературный анекдот.
- Так, под солнцем, неподвижным взглядом
- Пролетал за часом мёртвый час.
- «Так и надо... Значит, так и надо...»,
- И ревел неумолимый джаз.
Свои самые известные строки Ирина Кнорринг напишет год спустя, в цикле из трёх стихотворений «О России»:
- Россия! Печальное слово,
- Потерянное навсегда
- В скитаньях напрасно-суровых,
- В пустых и ненужных годах.
- Туда — никогда не поеду,
- А жить без неё не могу.
- И снова настойчивым бредом
- Сверлит в разъярённом мозгу:
- — Зачем меня девочкой глупой
- От страшной, родимой земли,
- От голода, тюрем и трупов
- В двадцатом году увезли!
В 1939 году в Париже выходит второй и последний прижизненный сборник поэтессы — «Окна на север». Во время Второй мировой войны Кнорринг не покидает французскую столицу, а вскоре после её оккупации нацистскими войсками записывает в дневнике весьма примечательные мысли (13 июля 1940): «Но вот самое существенное изменение в нашем быту — конец русской эмиграции. Той самой несчастной эмиграции, от которой я так открещивалась, которую я так ругала, но которая была единственным родным бытом, единственной “родиной”. Когда не стало русской газеты, всяких литературных и прочих собраний, когда куда-то исчезли, разбрелись все друзья, с которыми хоть изредка можно было перекинуться словом на русском языке, — ощутилась пустота. А когда рассеются последние (а это несомненно, так как скоро нам здесь житья не будет), в сущности, с Францией меня уже ничего связывать не будет, кроме, увы, инсулина».
Тема надвигающейся смерти переплетается с мотивами иссякания прежней жизни как таковой — в 1941 году из этого смешанного мироощущения вырастает мощное стихотворение, сквозь трагизм которого просвечивает тихое смирение:
- Войной навек проведена черта,
- Что было прежде — то не повторится.
- Как изменились будничные лица!
- И все — не то. И жизнь — совсем не та.
- Мы погрубели, позабыв о скуке,
- Мы стали проще, как и все вокруг.
- От холода распухнувшие руки
- Нам ближе холеных, спокойных рук.
- Мы стали тише, ничему не рады,
- Нам так понятна и близка печаль
- Тех, кто сменил веселые наряды
- На траурную, чёрную вуаль.
- И нам понятна эта жизнь без грима,
- И бледность просветлённого лица,
- Когда впервые так неотвратимо,
- Так близко — ожидание конца.
Ирина Кнорринг умерла от последствий сахарного диабета 23 января 1943 года в возрасте 36 лет, не дождавшись освобождения Парижа и победы родной страны в Великой Отечественной войне. В 1949 году в Париже вышел посмертный сборник поэтессы — «После всего. Третья книга стихов». А в 1955-м её отец Николай Кнорринг, муж Юрий Софиев, сын Игорь с женой и сыном Алексеем уехали в СССР и поселились в Алма-Ате. Именно там в 1967 году вышло первое советское издание лирики Ирины Кнорринг под названием «Новые стихи».
Книга открывалась отзывом Анны Ахматовой, написанным ещё в 1962 году: «По своему высокому качеству и мастерству, даже неожиданному в поэте, оторванном от стихии языка, стихи Ирины Кнорринг заслуживают увидеть свет. Она находит слова, которым нельзя не верить. Ей душно, скучно на Западе. Для неё судьба поэта тесно связана с судьбой родины, далёкой и даже, может быть, не совсем понятной. Это простые, хорошие и честные стихи».
Евгений Евтушенко назвал творчество Ирины Кнорринг «дневником страдающей женской души», а литературовед Глеб Струве справедливо заметил, что её поэзия — «едва ли не самая грустная во всей зарубежной литературе».