Текст: Елена Сафронова
Никогда не могу пройти мимо нового имени в поле детективного жанра. Вообще мимо нового детектива. Знакомые знают об этой моей приверженности и рекомендуют мне детективные книги. Таким образом, согласно теории шести рукопожатий, я открыла для себя сочинения Александра Пензенского — прозаика, поэта, автора исторических детективов, участника жюри четвертого и пятого сезонов премии «Русский детектив». К тому же нередкий сегодня жанр ретродетектива Пензенский развивал в нечастой форме сборника рассказов «Шаги во тьме». Потом оказалось, что это позднейшая из книг автора, закономерно (по логике издателей) следующая за несколькими полноценными романами. Но мне сборник из четырех текстов, по объему — длинных рассказов или маленьких повестей, запомнился как достойное открытие.
Сборник представлял собой истории преступлений, совершенных в разные времена года в разных городах и раскрытых несколькими сыщиками (все они — постоянные герои книг автора). Весной кажущееся примитивным ограбление провинциальной аптеки с убийством провизора превратилось в «театрализованную» трагедию с переодеваниями и роковыми страстями. Летом кражу драгоценностей из еврейской ювелирной лавки в Петербурге полицейский сыщик Свиридов разгадал с помощью представителя преступного мира, виртуоза-«медвежатника» Федьки Мальчика. Похожее обращение к «конкурирующей фирме», скупщикам краденого, произошло осенью при расследовании жестокого убийства молодого коммерсанта в питерской гостинице, тогда же начальник петербургской сыскной полиции Филиппов ради установления личности погибшего обменивался сведениями по телефону с московским коллегой Кошко, а сыскные операции увенчало зимнее путешествие в Париж. А зимой читатель попадал в мир питерского дна, подобный саге Крестовского «Петербургские трущобы». Это была самая запутанная история, пафоса которой придавали имитация средневекового жертвоприношения викингов и ложные версии, подогреваемые «желтой прессой» (опусы криминального журналиста дословно вплетены в повествование ради черного юмора), а исход оказался, пожалуй, наиболее неожиданным из всех «шагов во тьме» (аллегория процесса расследования, подобного темной комнате, постепенно освещаемой светом разума).
Еще при чтении рассказов Пензенского в глаза бросилась их основательность и убедительность не только в сюжетах, но и в деталях. Автор то и дело обращался от эпизодов преступлений к действиям сыщиков, описанным тоже обстоятельно, с подробностями, выдающими знание дела. В рассказах фигурировали беседы со свидетелями, опознание тел и вещей, моменты вскрытия и, разумеется, обсуждения криминалистов:
- — Все можно объяснить. С торбами вообще просто – у половины лиговских извозчиков торбы от Франца Лебедя. А топор… Я думаю, что изначально именно Лебедь и хотел поквитаться с Хабановым. … Поругался с женой, схватил топор и побежал. Но вы же помните, днем Хабанов без труда с ним справился. Топор в руках, конечно, аргумент весомый. Но тут же смотря в каких руках. Возможно, в драке Хабанов Лебедя случайно и убил. А потом, когда понял, что, если тело найдут, то в первую голову на него и подумают, решил так избавиться от главной улики.
В рассказах Пензенского все было на месте — завязка, преступление, расследование, подозрение, выведение злодея на чистую воду. И в то же время эти детективы прочно «стояли на земле», не впадая ни в чрезмерные допущения, ни в сериальные чудеса. Это, думаю, главное свойство и качество прозы автора. Его собственное кредо, похоже, вложено в уста сквозного героя Константина Маршала в рассказе «Весна. Аптека, улица, фонарь…»: «В настоящих преступлениях мало романтики». Да, в текстах Пензенского действительно маловато романтики — если понимать её как «хруст французской булки», затмивший для широкой аудитории представление о дореволюционной России — но много будней тогдашних сыскарей. Эти люди, имеющие реальные прообразы или полностью вымышленные Пензенским, выведены с неизменным уважением к их работе во благо общества и с «арсеналом» средств, состоящих на вооружении криминальной полиции на рубеже XIX–XX веков и в начале прошлого столетия. Скудость технической базы не мешала сыскарям раскрывать преступления, так как все они были «вооружены» еще и наблюдательностью, логическим мышлением и искренним желанием разгадать тайну.
Конечно, образчик жанра детектива должен быть захватывающим, и Пензенский не пренебрег иными «украшательствами». И все же основной принцип его детективов выразил Владимир Филиппов в рассказе «Осень. Нехорошая квартира»: «Жизнь, дорогой мой Аркадий Францевич, подчас удивительнее романов оказывается». Этот персонаж одновременно и «противоречит» Маршалу, утверждающему, что в преступлениях мало красивого, и соглашается с ним в том, что реалистичность детективу не мешает, а помогает. Ведь добро в таких книгах обязано побеждать зло — и тем ценнее, если это происходит при раскладе не сказочном, а бытовом. А почти всегда полиция у Пензенского одерживает верх над криминалом…
…за единственным исключением. Это роман «По высочайшему велению», представляющий собой развернутую хронику подготовки и осуществления убийства премьер-министра Российской империи Петра Столыпина. Повествование не кончалось со смертью Петра Аркадьевича и повешением Богрова. Автор дал возможность главе петербургского сыска Владимиру Филиппову установить причастность к гибели второго человека в империи целого ряда должностных лиц, в том числе и в погонах, но увы: «Однако закончилось всё короткой резолюцией Николая II: «Отставного подполковника Кулябко считать отрешённым от должности. Дело об отставных генерал-лейтенанте Курлове и статском советнике Веригине, а также о полковнике Спиридовиче прекратить без всяких для них последствий» - такова последняя фраза романа, открывающая простор для самых дерзких предположений (остающихся на совести читателя).
В следующих романах, «Улыбки уличных Джоконд» и «Красный снег», Пензенский исправил ситуацию: подлинные виновные были вычислены и примерно наказаны. Сюжеты этих книг вполне кровавые — «Улыбки…» напоминают «священную корову» детективного жанра, дело Джека-Потрошителя, но базируются на деле первого российского серийного маньяка по прозванию Вадим Кровяник (во всяком случае, установленного и признанного «первооткрывателем» сего скверного дела в нашей стране). «Красный снег» — варварское уничтожение целой крестьянской семьи в деревне Поповщина Порховского уезда Псковской губернии, тоже опирающееся на реальные события. При этом оба жестоких текста благодаря классическим детективным финалам установления злодеев (а в «Красном снеге» исход похож на волю Божью) производят едва ли не светлое впечатление. А «По высочайшему велению» не на шутку угнетает злым умыслом, на который не нашлось достойной кары (если, конечно, не считать за таковую, опять высшую, события, последовавшие за гибелью Столыпина и уничтожившие государство, которому он служил).
Пензенский не скрывал, что его романы имеют документальную подоплеку. В предисловии к «По высочайшему велению» он отметил (слогом реконструируемой эпохи), что произведение «…является плодом фантазии автора, вплетённым в реальную историческую канву, этакой импровизацией на заданную тему. …персонажи сего повествования вымышлены лишь отчасти, и реально существовавшие некогда Владимир Гаврилович Филиппов или Дмитрий Григорьевич Богров вступают в отношения с Александром Павловичем Свиридовым или Евгением Никитичем Померанцевым, кои являются совершенной выдумкой автора» и предлагает публике его «…простить за вольности в обращении с фактами и принять описанное и вымышленное как то, что могло быть». То же самое, но лаконичнее, предпослано книге «Улыбки уличных Джоконд»: «Основано на реальной истории первого официально зарегистрированного российского серийного убийцы. Некоторые персонажи и сюжетные линии вымышлены».
Но я решила расспросить автора о том, что осталось за рамками предуведомлений к романам. Особенно интересно было создание персонажей в историях, почерпнутых из реальности. Кто они? Как появлялись на свет? Похожи ли на свои прообразы? Александр Пензенский удовлетворил любопытство критика, написав ответ столь же детально, сколь детективы.
По словам писателя, первым он создал роман «По высочайшему велению» под авторским названием «Одиннадцатый». Персонажей среди сыскных искал изначально. Для этого почитал воспоминания Путилина (о художественной трансформации его воспоминаний Леонидом Юзефовичем я тоже писала) и Кошко — при чтении мемуаров последнего Пензенский заинтересовался бывшим начальником Кошко Владимиром Гавриловичем Филипповым. Об этом рассказал сам Пензенский:
- «…Стал изучать его дела. Личность оказалась легендарной, но, к сожалению, сведения на тот момент в сети были довольно обрывочные, все ссылались на погибшие в огне двух революций полицейские архивы, а личных воспоминаний Филиппов не оставил. С другой стороны, можно было пофантазировать. Уже не помню, как и почему… появилась фигура Столыпина. Начал читать. Там информации было оцифровано и сохранено гораздо больше – есть в сети даже протоколы допросов нескольких следственных комиссий. Увлёкся и решил – а почему, собственно, Филиппов не мог быть вовлечён в эту историю? Вот так реальный Владимир Гаврилович, глава столичного уголовного сыска, обзавёлся выдуманными сподвижниками Александром Павловичем Свиридовым и Павлом Евгеньевичем Кушниром, а в антагонисты им попали вполне реальные исторические персонажи: убийца Столыпина Дмитрий Григорьевич Богров, глава царской охраны Александр Иванович Спиридович, руководитель Охранного отделения Михаил Фридрихович фон Коттен и киевский жандармский подполковник Николай Николаевич Кулябко».
По той причине, что об убийстве Столыпина документов сохранилось немало, но истинной картины по сей день никто не знает, Пензенский вряд ли существенно погрешил против исторической правды. Как и в «Красном снеге», который писатель охарактеризовал как «наверное, одновременно и самый трукраймовый, и самый авторский роман». Пояснив свой тезис так: «Почти все главные герои, кроме Стеши и дьяка Ильи, на самом деле были фигурантами той кровавой истории. А вот все мотивы и морализаторство – полнейшая отсебятина».
Любопытно «зарождение» в цикле детективов Пензенского Константина Павловича Маршала. Этот «гомункул» родился при изучении газетных статей о серийном убийце Николае Радкевиче (он же Вадим Кровяник) в Российской национальной библиотеке на Фонтанке. В одном из микрофильмов с фотокопиями прозаик «…наткнулся на заметку о помощнике Филиппова, некоем «К. П. Маршале». Никаких других упоминаний о нём не сумел отыскать, кроме одной крохотной заметки, и так появился Константин Павлович Маршал. Уже много позже я узнал, что в газете была опечатка, и фамилия реального персонажа Маршалк, и зовут его Карл Петрович, но было уже поздно — Константин Павлович Маршал к тому времени уже обзавёлся семьёй и пытался наладить спокойную жизнь в Ельце после ужасов «Улыбок уличных Джоконд». В «Джокондах» же реальные персонажи — почти все жертвы Радкевича, его нижегородская любовница, офицерская вдова, и большинство подозреваемых. Я насвоевольничал, влюбив злодея и Маршала в Зину — та была просто именем в газетной заметке. Ну и придумал Радкевичу ещё одну личность — капитана Неймана».
После издания трех романов писателю предложили составить авторский сборник из нескольких коротких произведений — проект «Шаги во тьме». В каждом рассказе есть та или иная «песчинка» реальности, на которую нарос жемчуг вымысла. В итоге получилось самостоятельное художественное высказывание.
Слабым местом «ретротекстов» зачастую становится слог. Авторы невольно начинают имитировать разговорную и письменную речь эпохи, о которой рассказывают. Пензенский не стал исключением, тем более что его тексты «полифоничны». Когда автор говорит от третьего лица невидимого «демиурга», это получается достаточно просто, по-деловому: «Александр Павлович спустился на первый этаж, отдал дежурному ключ и вышел на улицу. Фонари уже зажглись, отчего воздух сделался темнее и гуще, наэлектризовался, как перед грозой. Свиридов вытащил портсигар — и тут же спрятал обратно. Довольно на сегодня папирос, время дышать полной грудью!» Когда воспроизводит говор или мысли простонародья, немного утрирует: «Плохая это была квартира. Вот ей-ей, плохая. Не чистая. Даже не так — нечистая. Настасья завсегда крестилась, когда мимо проходила, и молитовку про себя шептала». Писатель старается проводить характеристики персонажей через реплики: «— Вот спасибочки, Саввушка, — снова забубнил Северский. — Не буду тебя более отвлекать. Машеньке кланяйся». В целом эта «смена голосов» у Пензенского достаточно органична. Разве что порой проскальзывает некая лубочность описания «утраченного рая»:
- «– У нас, господа, вагон-ресторан имеется замечательный. А в Ярцево буфет превосходный, немочка одна держит – вкуснее кофе и булочек вы в жизни не едали.
- Аркадий Францевич театрально взмахнул свободной рукой:
- – Не переживай, братец, мы и ресторан посетим, и булочек немецких
- непременно отведаем. «Шустовский» в ресторане-то имеется? Но сперва нам в купе накрой. И чаю, будь любезен».
Но будем считать, что все это сделано намеренно, чтобы идиллическими картинками компенсировать правдивость, а то и жесткость «сыскной» линии.
При создании художественных произведений на документальной основе решающее значение имеет не опора на реальность, а концепция интерпретатора. Можно на настоящей почве выстроить совершенную монструозность, исказив исходные данные до неузнаваемости; а можно соблюсти баланс между первоисточником и допущением. Александр Пензенский идет по второму пути. В преломлении его книг «непарадная», без романтизации, криминальная история нашей страны — ни приукрашенная, ни очерненная. Так и есть: прошлое не плохое, не хорошее — оно такое, какое было и сформировало настоящее. И нас в том числе.