Текст: Максим Артемьев
Год назад в своей публикации я показал, что всем известное стихотворение «Крестьянские дети» Николая Некрасова представляет собой парафраз стихами начала повести Дмитрия Григоровича «Антон-Горемыка», причем в ряде случаев совпадения просто дословные, начиная с топора, хвороста и зимней поры. Григорович напечатал свою повесть у Некрасова в «Современнике» в 1847 году, а поэт написал стихотворение в 1861 году.
Но в том же самом 1861-м Некрасов создал еще одно произведение, поэму «Коробейники», зачин из которой стал всем известной песней:
- Ой, полна, полна коробушка,
- Есть и ситцы и парча.
- Пожалей, моя зазнобушка,
- Молодецкого плеча!
Представляется, что и в этом случае у Некрасова не обошлось без старых публикаций в журнале «Современник».
В 1841 году (издание тогда принадлежало Плетневу), в XXII томе «Современника» появился пересказ Я.К. Грота поэмы Йохана Людвига Рунеберга «Стрелки оленей» (сегодня ее название передается как «Охотники на лосей»), перемежавшийся прозаическими переводами отдельных фрагментов.
Рунеберга (1804-1877) можно назвать в известном смысле «финским Пушкиным», он занимает в литературе страны схожее место, да и по времени совпадает. Что примечательно – Рунеберг не знал финского языка и писал по-шведски. И это обстоятельство не мешает ему считаться в Финляндии классиком и даже быть автором национального гимна. Пример для сегодняшних лимитрофов, выжигающих каленым железом память о русском языке и наследии. Вообще, "чистокровность" национального наследия в Финляндии – забавная тема. Финского языка не знали не только национальный поэт, но и национальный художник Галлен-Каллела, национальный композитор Сибелиус, национальный военный герой – генерал Маннергейм. И ничего – их почитают и отменять не собираются.
«Охотники на лосей» – небольшой эпос, написанный гекзаметром, из жизни финского крестьянства, нечто вроде «Германа и Доротеи» И.В. Гете. Поэму относят к наиболее известным и почитаемым произведениям Рунеберга из-за ярких описаний быта и нравов простых людей из глубинки. Собственно об охоте там совсем немного – как у Тургенева в «Записках охотника».
Я.К. Грот (1812-1893) – русский языковед и литературовед немецкого происхождения, проживший несколько лет в Финляндии, свободно владевший шведским языком. Желая познакомить русскую публику с финской литературой, он в числе первых ее произведений представил «Охотников на лосей», вышедших в свет в 1832 году.
Напомним, Некрасов приобрел в аренду «Современник» в 1846 году, так что Грот опубликовал свой пересказ еще при редакторстве Плетнева, но Некрасов к тому времени был уже тесно вовлечен в литературную жизнь Петербурга, в которой все друг друга знали, периодических изданий выходило совсем немного. Так что номер «Современника» с публикацией Грота пройти мимо него не мог. А если даже и случилось такое, то уже через несколько лет, получив архив журнала, он все равно мог ее прочитать. Так что я оцениваю вероятность знакомства Некрасова с пересказом «Охотников на лосей» как крайне высокую.
Касаемся мы этого вопроса по следующим причинам. Грот пишет (естественно, мы не будем обращаться к оригиналу Рунеберга на шведском языке, поскольку его Некрасов точно читать не мог) в своем пересказе-переводе:
Так в поэму вводятся важные ее персонажи – странствующие коробейники. Грот примечает от себя:
Отметим, что у Рунеберга в поэме внимание не акцентируется на том — «русские» торговцы этнически или нет, или это просто их прозвище. В любом случае, живут они в Архангельске, там их родной дом, и в Финляндию они забрели по делам торговли. Думается, сегодня бы их назвали «карелами». В те времена карелов от финнов не отличали, и Архип Перттунен – исполнитель рун, из которых Э. Лёнрот составил «Калевалу», первый подлинно финский эпос, жил не в Финляндии, а в русской Карелии.
Рунеберг выделяет из числа коробейников двоих, которых он называет по именам и подробно индивидуализирует – «бурокосматобородого» Онтруса и молодого «прекрасного» Тобиаса. (В оригинале – den förståndige ryssen, den brunskäggyfvige Ontrus, т.е. «рассудительный русский, бурокосматобородый Онтрус» и den sköne Tobias). Они становятся центральными персонажами повествования на какой-то момент.
Вам эта пара никого не напоминает, дорогой читатель? Как мне, так пару коробейников из одноименной поэмы Некрасова – «ворчливого» «старого Тихоныча» и «удалого молодца» Ваньку. Дальнейший ход действия только укрепляет уверенность в неслучайном сходстве.
У Рунеберга Тобиас влюбляется в девушку Гедду – главную героиню поэмы:
Онтрус побежал за ним и увидел следующую картину:
- А завижу черноокую —
- Все товары разложу.
- Цены сам платил не малые.
- Не торгуйся, не скупись:
- Подставляй-ка губы алые,
- Ближе к милому садись!»
У Некрасова:
- Молодец бежит бегом
- И товарища ворчливого
- Нагоняет под селом.
- Старый Тихоныч ругается:
- «Я уж думал, ты пропал!»
- Ванька только ухмыляется —
- Я-де ситцы продавал!
То есть в обоих случаях действует следующая пара коробейников – молодой ловелас, увивающийся за встреченной красавицей, и старший его товарищ, поругивающий его, либо прямо вмешивающийся в его любовные эскапады.
Есть и другие совпадения. У Некрасова Тихоныч рассказывает о щедрых барах прежнего времени:
- Слышу, кличут гости пьяные:
- «Подходи сюда, дружок!»
- Подбегаю к ним скорехонько.
- «Что возьмешь за короб весь?»
- Усмехнулся я легохонько:
- — Дорог будет, ваша честь. —
- Слово за слово, приятели
- Посмеялись меж собой
- Да три сотни и отпятили,
- Не глядя, за короб мой.
- Уж тогда товары вынули
- Да в девичий хоровод
- Середи двора и кинули:
- «Подбирай, честной народ!»
У Грота - Рунеберга:
Любопытный момент. Самого Рунеберга, лояльного подданного русского царя, в Швеции называли «русским». Так, тамошний классик Эсайас Тегнер («шведский Пушкин») в письме поэту Бернхарду фон Бескову от 18 марта 1832 года заметил, откликаясь на «Охотников на лосей»: «Кто бы мог подумать, что русский будет писать так хорошо по-шведски?» Это была, конечно, шутка, но многозначительная. Как замечают современные литературоведы, этим Тегнер выразил удивление по поводу того, что лучшие современные шведские стихи теперь пишутся в Финляндии, которая с 1809 года принадлежала России. В главном произведении Рунеберга – «Рассказах прапорщика Столя», сборнике стихотворений о русско-шведской войне 1808-1809 гг., национальной классике Финляндии, вообще нет ни одного выпада в сторону России и русских. А его поэма «Надежда» посвящена судьбе русской крепостной девушки времен правления Екатерины II и представляет собой по сюжету нечто вроде «Капитанской дочки», так что некоторые литературоведы предполагают знакомство поэта с пушкинской повестью.
«Коробейники» Некрасова – произведение вполне оригинальное. Сюжет, поднимаемые в них темы не имеют ничего общего с проблематикой Рунеберга. У Некрасова, как всегда, народное горе, отчаяние, надрывные интонации и мрачный конец – стандарт того времени для поэта-гражданина. У финского поэта все умиротворенно, никакого трагизма-драматизма, конфликты разрешаются сами собой. Крестьяне живут мудро, в согласии, на основе морали, отшлифованной веками.
Но исходное различие в подходах к теме не помешало русскому поэту кое-что перенять у финского коллеги. Как писал чуть позже Модест Мусоргский: «У меня всегда так: я вот запримечу кой-каких народов, а потом, при случае, я тисну». В память Некрасову запала колоритная пара «русских» коробейников, занесенных вглубь Финляндии, незадачливое любовное приключение младшего из них, его уговаривание красавицы с помощью своих товаров.
Русская литература 40-х годов XIX века представляла собой узкий кружок, где все друг друга знали и не считали зазорным перенимать у коллег. Я это показал и на примере Некрасова и Григоровича, и на примере Достоевского – Григоровича, когда Федор Михайлович позаимствовал у последнего ряд описаний и деталей (про знаменитый звенящий пятак и особенности представлений шарманщиков), кстати, через некрасовский сборник «Физиология Петербурга».
Но при развитости фантазии – а у Некрасова в ней недостатка не было – можно было переходить и через национальные границы. В своей последней публикации в «Годе Литературы» я разобрал, как балканские славяне трансформировались у Гоголя в запорожцев. Также герои финского поэта, пишущего на шведском языке, оказались подходящими для адаптации в России, благо сами они для финнов являлись «русскими». Некрасов взял у Рунеберга совсем чуть-чуть, но это «чуть-чуть» стало пикантной и запоминающейся добавкой, превратившись в популярнейшую народную песню.
Можно допустить, что спустя двадцать лет Некрасов и не помнил, откуда точно эти фигуры, которые он решил использовать в своей поэме. В случае «Крестьянских детей» он, скорее всего, помнил, что берет сюжет и детали у Григоровича. С другой стороны, маскироваться ему было привычно, несколько раз он давал своим стихотворениям подзаголовок «Из Ларры» (испанского публициста, не писавшего стихов), чтобы сбить с толку цензуру. Как бы там ни было, Некрасов решил расписать яркими красками сухо пересказанную Гротом сценку из жизни финского крестьянства, которая удачно «ложилась» и на русские реалии. История некрасовских коробейников чисто русская, заканчивается их злодейским убийством. Но вот украсить ее подробностями, подсказанными поэмой Рунеберга, писателю показалось вполне уместным.