Текст: ГодЛитературы.РФ
Леонид Юзефович — писатель, историк, лауреат премий "Большая книга", "Национальный бестселлер" и "Ясная Поляна". Новая книга «Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки» — биографическая повесть о судьбе эстрадной певицы и танцовщицы Серебряного века, чья яркая сценическая жизнь пришлась на годы предреволюционного культурного подъёма и оборвалась с переломом эпох. Книга построена последовательно. 12-я глава приходится на вторую половину книги и жизни героини. В этой части повествования Бэла Казароза уже сталкивается с трагедиями Первой мировой войны, революцией.
Атмосфера лихорадочного, веселья «Бродячей собаки» и «Дома интермедий» незаметно рассеялась. Для Беллы Шеншевой это время стало периодом тяжелых личных испытаний. Двенадцатая глава застает героиню в момент, когда прежние связи рвутся, близкие люди уходят, а сама профессия артистки меняется настолько, что в ней почти не остается места для экзотического цветка — "Таитянки из Кронштадта".
С разрешения издательства публикуем главу.
Леонид Юзефович. «Таитянка из Кронштадта. Жизнь Бэлы Казарозы, артистки»
- М: АСТ, РЕШ, 2026 - 230 с.
- Быть может, родина ее на островах Таити.
- Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет.
- Надежда Тэффи, 1915
- Судьба плетет узоры смело,
- И цель рисунка не видна.
- Т.Л.Щепкина-Куперник, 1919
"Бэла Казароза — сценическое имя Беллы Шеншевой, популярной в 1910-х эстрадной певички и танцовщицы. Когда-то я сделал ее прототипом героини моего романа "Казароза", но подлинная история этой женщины интереснее любых ее литературных преломлений.
Свою короткую и не очень счастливую жизнь она прожила рядом со знаковыми фигурами русской литературы, живописи, театра той эпохи. Одним из ее мужей был замечательный художник Александр Яковлев, среди друзей — Тэффи, Мейерхольд, Александр Бенуа, Михаил Кузмин, Александра Коллонтай, а невольной виновницей ее ранней смерти стала Ольга Книппер-Чехова.
Эта книга — о судьбах людей того круга петербургской богемы, частью которого была моя героиня, и который исчез или переродился после революции".
Леонид Юзефович
12 глава
В начале войны Блок разозлил ненавидевшую всякий милитаризм Зинаиду Гиппиус, сказав ей, что «война — это весело», но эмоциональный подъем первых военных месяцев миновал, как и надежды на скорую победу. Петербургская богема вернулась к привычному образу жизни — с поэтическими вечерами, художественными выставками, театральными премьерами и ночными посиделками в «Бродячей собаке», куда теперь за плату пускали всех желающих выпить пива рядом со знаменитыми артистами и писателями. Казароза включилась в эту жизнь. Берлинские врачи помогли — голос к ней вернулся, хотя, как вскоре выяснится, ненадолго.
Весной 1915 года Ауслендер случайно встретил ее в Москве. Оба друг другу обрадовались, как бывает с земляками в чужом городе, и еще несколько раз виделись в последующие дни. Однажды «по делам» зашли в лазарет, над которым шефствовал театр Незлобина. Здесь лежали легкораненые, никаких «ужасов войны», чисто, уютно. Прошлись по палатам, передали собранные деньги; Казароза поговорила со знакомой актрисой, пришедшей сюда по шефским обязанностям, и вдруг «вприпрыжку кинулась в переднюю». Ауслендер — за ней. Она стояла в раздевалке, уткнувшись лицом в чьи-то шубы. Он тронул ее за плечо: «Что с вами, Бэлочка? — Я не могу, не могу! Я ненавижу эту войну! Такое лицемерие!».
Последнее слово — на устах у многих. Драматург Владимир Волькенштейн, будущий добрый знакомый Казарозы, написал драму в стихах «Черный рыцарь»; действие происходит в XIV веке, в Нюрнберге, но условность времени и места выявляется с первых строк пролога:
- Четвёртый год уж нас терзают беды,
- Четвёртый год безумная война
- Всю нашу ярость буйно обнажает,
- Всю нашу алчность и тупую злобу,
- И зависть, и разврат, и лицемерье —
- О, лицемерье паче всякой меры!
О ненависти Казарозы к «слепой властной жути войны» знала и Коллонтай, но это не мешало ее берлинской знакомой с увлечением вить семейное гнездо. Перед отъездом в Германию, чтобы в свое отсутствие не платить за жилье, Шнырев съехал с квартиры на Коломенской, а по возвращении снял новую, в оборудованном по последнему слову коммунальной техники пятиэтажном, с флигелями и воздушными галереями, доме Бака на Кирочной улице. Квартира состояла из двух комнат с окнами во двор-колодец, зато имелись все удобства и телефон. Номер остался прежний — 54-600. Для артистки, постоянно ждущей приглашений и предложений, это было важнее, чем для инженера Шнырева.
По рассказу одной из подруг Казарозы, «средства не позволяли ей покупать дорогие вещи, но если бы пришлось расставить в гостиной кухонные табуретки, она сделала бы это с таким артистизмом, что и табуретки показались бы прекрасной мебелью». То же и с одеждой: «Не имея возможности шить у дорогих портних, она выискивала среди безымянных мастериц таланты, и с ее легкой руки эти мастерицы приобретали имя и клиентуру».
Другие видели в ней другое. Виктория Чекан, звезда канувшего в небытие «Старинного театра», к тому времени наконец вышедшая замуж за Мгеброва, как-то раз встретила Казарозу на Кирочной, и бывшая пламенная гитана показалась ей похожей на «Красную Шапочку с корзинкой, идущую к бабушке по страшному темному лесу».
Когда-то Чекан одарила Мгеброва розой, с которой он в Териоках прыгнул с лодки в море и чуть не утонул. Теперь она жила в одном с Казарозой районе — и запомнила, как при одной из случайных уличных встреч кто-то из них двоих подарил другой «маленькую красную, почти черную розу». Приблизительно такую Блок послал незнакомке «в бокале золотого, как небо, Аи».
Чекан забыла, кто был дарителем, кто — одаряемым, помнила только сам цветок с символической для наступающего времени окраской — красное, переходящее в черное.
Или наоборот.
В то время в репертуаре Казарозы появились песни Тэффи, Надежды Лохвицкой. Она и сама, аккомпанируя себе на гитаре, пела их со сцены, но возникал диссонанс между внешностью исполнительницы и характером ее лирических героинь.
Мечтательные, томно-печальные, они уподобляли любовь «зажженной лампаде», вздыхали о «темном счастье», заключенном в пяти лепестках сирени, о «грезах безумья» и «снах сладострастья», а Тэффи была выше среднего роста, отнюдь не хрупкого сложения, с проницательно-трезвым взглядом серых глаз. Казароза лучше подходила на роль этих барышень, но еще удачнее вписалась она в образы легковерных простушек из ее, как называла их Тэффи, «лукавых песенок». Главными хитами были две — про «черного карлика», который «целовал ножки» хозяйке и оберегал ее сундучок с драгоценностями, а потом «сам ушел и сундучок унес», и «Лизбетта»:
- У кокотки, у Лизбетты
- В клетке редкий соловей
- Вил гнездо и пел куплеты,
- И, как жених, ласкался к ней.
Из зависти к ее счастью соседка посоветовала ей завести кошку, у которой есть «рост, и хвост, и всё такое, что отрадно для девиц». Лизбетта послушалась, а соловья выкинула в окно вместе с гнездом. Отсюда выводилась мысль, что творчество лучше не совмещать с семейной жизнью:
- Вот и всё. А напоследок
- Я пример дам соловью:
- Буду петь и так, и этак,
- Но гнезда я не совью.
Тэффи твердо держалась этого зарока: тогда же она вышла за молодого, много младше ее, выходца из богатой купеческой семьи, директора Литейного театра, где Казароза играла боявшуюся мышей Алису, эстета и театрального критика Дмитрия Щербакова, но гнезда с ним не вила, никогда вместе с ним не жила и не афишировала их отношения. Казароза в числе немногих была посвящена в тайну ее полусекретного брака.
При разнице в те же семнадцать лет, что и с Коллонтай, они подружились. Ауслендер встретил их в театре Незлобина в Москве, на премьере пьесы Андре Ривуара «Король Дагобер» в переводе Тэффи, и вспоминал, что это была довольно комичная пара: «монументальная» старшая подруга и крошечная, худенькая — младшая. На публике «королеву юмора» окружала свита молодых поклонниц, называвших себя ее «рабынями» и демонстративно сидевших у ее ног, но Казароза если и входила в их число, то недолго, иначе Тэффи не посвятила бы ей изысканно-грустную песенку, которую Кузмин знал наизусть:
- Быть может, родина ее на островах Таити.
- Быть может, ей всегда всего пятнадцать лет.
- Вот почему надет — витой из тонкой нити —
- На смуглой ножке золотой браслет.
- И если о любви она поет — взгляните,
- Как губы у нее бледнеют и дрожат.
- Должно быть, там у них, на островах Таити,
- Любовь считается смертельный яд.*
Коллонтай считала, что две разновидности любви мужчины и женщины имеют право на существование наряду с браком — любовь-дружба и любовь-игра. К первой Казароза была способна, ко второй — нет. Кузмин, живший на Спасской улице, в пяти минутах ходьбы от дома Бака, бывал у нее и отмечал в дневнике: «У Казы скучно».
Для него — да. Супруги Шныревы вели добропорядочный образ жизни и мало походили на столичных богемьенов. Прошли времена, когда непризнанная артистка рыдала в «холодной уборной», а влюбленный муж «ловил пульсацию» ее переживаний; за шесть лет бездетного брака отношения стали деловыми и в то же время дружескими. Шнырев оставался домашним мужем, светская жизнь Казарозы протекала без него.
Кузмин в дневнике не упоминает о нем ни разу.
У себя дома он, видимо, не выходил к гостям жены или не участвовал в общей беседе, а в другие места она его с собой не брала. Вот, например, Кузмин перечисляет знакомых, собравшихся за столом в дружественном ему доме: Евреинов, Тэффи, Саломея**, Казароза. Вводить в такие компании простоватого мужа-инженера ей не хотелось, да и он старался не стеснять ее своим присутствием.
Не похоже, чтобы она ему изменяла, хотя, наверное, не только элегантный, с громадными усами редактор «Аполлона» дарил двусмысленными знаками внимания смуглую дюймовочку с ангельским голоском. Как орхидеи на рисунках Гедды фон Трапп, символ чувственности и влекущей женской грации, Казароза считалась воплощением экзотического эротизма, — но от этого лишь сильнее делалось чувство, что ее достоинства еще не дождались настоящего оценщика.
- * В сборнике Тэффи «Passifl ora» (Париж, 1923) напечатано с посвящением «К-е».
- ** Саломея Андроникова, красавица, звезда столичной богемы.