На проходившем в начале сентября в Москве Конгрессе переводчиков китаист Роман Шапиро выступил с докладом "Лошадь в китайской литературе" — и любезно согласился ознакомить с ним наших читателей.
Текст: Роман Шапиро
1. Первые специальные тексты: бамбуковые рукописи эпохи Сражающихся царств
Крупное открытие последних лет по-новому осветило литературное значение лошади в древности. Исследователи Университета Цинхуа в Пекине выявили в собрании бамбуковых планок возрастом более двух тысяч лет древнейшие известные тексты, целиком посвящённые лошади. Рукописи относятся к эпохе Сражающихся царств (475–221 гг. до н. э.) — то есть ко времени расцвета колесничной войны — и заполняют важный пробел: верховая езда и управление колесницей считались ключевыми умениями знати, но практических подробностей древние тексты не сохранили. В одном из свитков подробно описаны приёмы управления лошадью.
Находка имеет большое значение для изучения конной культуры эпохи Сражающихся царств (475-221 до н.э.), истории коневодства, археозоологии и ветеринарии. Тексты свидетельствуют: уже тогда лошадь была предметом специальной технической литературы, а это прямо говорит о её стратегическом и хозяйственном значении.
2.2. Золотой век классической прозы: аллегории о лошади при Тан
Самое видное место в учёной словесности лошадь занимает при Тан (618–907) — в жанре аллегории. Самый известный из таких текстов — «Рассуждение о лошади» Хань Юя (768-824), вероятно, вообще самое знаменитое в китайской литературе сочинение о коне. Это пронзительная притча о том, как трудно распознать талант. Хань Юй уподобляет достойных людей лошадям, за один день пробегающим тысячу ли (китайских верст). Такие кони, пишет он, есть всегда; но без знатока, способного их распознать и должным образом выкормить, они гибнут в конюшне среди обычных лошадей. За внешней простотой аллегории — резкая критика имперской администрации, не умеющей находить и продвигать людей, и завуалированная жалоба на судьбу заслуженного, но непризнанного книжника. Отсюда же и вошедшее в язык выражение «Бо Лэ распознаёт коня», означающее способность видеть подлинное дарование.
Пользовался образом коня и Лю Цзунъюань (773-819), другой мастер танской прозы: у него есть, например, аллегория о строптивом скакуне, который подпускает к себе только настоящего хозяина, — символ нравственной цельности, не идущей на сделки. Эти тексты, которые в Китае изучают в школе и сегодня, глубоко повлияли на литературное воображение: лошадь стала в них символом непризнанного дарования, душевного благородства и верности — темами, которые будут звучать во всей последующей словесности.
6.3. Лошадь в поэзии: «конь тысячи ли» и воинский идеал
Классическая китайская поэзия тоже полна конских образов. «Тысячеверстный конь — повторяющийся образ скорости, выносливости, совершенства. В танской поэзии, особенно у «поэтов пограничья», пишущих о военных походах, лошадь неотделима от воинского идеала и эпоса имперских окраин.
Жившие в VIII-IX веках Цэнь Шэнь и Ван Чанлин, Гао Ши и Ли Хэ (цикл последнего, «Песни о коне» — двадцать три стихотворения, где конь становится двойником самого поэта) описывают походы в западных пустынях, где конь — неразлучный спутник солдата. Скачущие лошади, поднимающие пыль, ржание на холодном степном ветру складываются в мощные образы, соединяющие дикую красоту природы с суровостью походного быта. Лошадь здесь часто больше, чем снаряжение: она делит с всадником и тяготы, и славу, а её гибель оплакивают как гибель брата по оружию. Эта традиция на века закрепила за конём значение доблести, свободы и героической печали.
Приложение: китайская притча о коне у Дж. Дж. Сэлинджера
В ту ночь при свете фонарика Симор прочел Фрэнни свой любимый рассказ - даосскую легенду.
"Князь Му, повелитель Цзинь, сказал Бо Лэ: "Ты обременен годами. Может ли кто-нибудь из твоей семьи служить мне и выбирать лошадей вместо тебя?"
Бо Лэ отвечал:
"Хорошую лошадь можно узнать по ее виду и движениям. Но несравненный скакун - тот, что не касается праха и не оставляет следа, - это нечто таинственное и неуловимое, неосязаемое, как утренний туман. Таланты моих сыновей не достигают высшей ступени: они могут отличить хорошую лошадь, посмотрев на нее, но узнать несравненного скакуна они не могут. Однако у меня есть друг, по имени Цзю Фангао, торговец хворостом и овощами, - он не хуже меня знает толк в лошадях. Призови его к себе".
Князь так и сделал. Вскоре он послал Цзю Фангао на поиски коня. Спустя три месяца тот вернулся и доложил, что лошадь найдена. "Она теперь в Шаю", - добавил он. "А какая это лошадь" - спросил князь. "Гнедая кобыла", - был ответ. Но когда послали за лошадью, оказалось, что это черный, как ворон, жеребец.
Князь в неудовольствии вызвал к себе Бо Лэ.
- Друг твой, которому я поручил найти коня, совсем осрамился. Он не в силах отличить жеребца от кобылы! Что он понимает в лошадях, если даже масть назвать не сумел!
Бо Лэ вздохнул с глубоким облегчением:
- Неужели он и вправду достиг этого - воскликнул он. - Тогда он стоит десяти тысяч таких, как я. Я не осмелюсь сравнить себя с ним. Ибо Гао проникает в строение духа. Постигая сущность, он забывает искусственные черты; прозревая внутренние достоинства, он теряет представление о внешнем. Он умеет видеть то, что нужно видеть, и не замечать ненужного. Он смотрит туда, куда следует смотреть, и пренебрегает тем, на что смотреть не стоит. Мудрость Гао столь велика, что он мог бы судить и о более важных вещах, чем достоинства лошадей.
И когда привели коня, оказалось, что он не имеет себе равных.
* * *
(Цит. по изданию: Дж. Д. Сэлинджер, "Выше стропила, плотники", перевод Р. Райт-Ковалевой, 1998)