Текст: Борис Кутенков
«НГ Ex Libris» вспоминает ушедшего от нас в этом сентябре поэта, прозаика, филолога Андрея Новикова-Ланского: «В год своего пятидесятилетия он выпустил две книги — стихи “Собор” и прозу “Флориан”. С одной стороны, он был полон творческих сил, с другой — в последнее время много и тяжело болел и осознавал свой скорый уход. За 10 дней до него Андрей Новиков-Ланской написал: “Перепутав пространство и время, / я пришел, хоть никто и не звал, / в белый храм за тяжелые двери, / где священник меня отпевал. // Отпевал — и воскуривал ладан / за бессмертную душу мою. / Только мне воскурений не надо, / я стихами ее отпою”…»
На «Горьком» Артём Комаров пишет о книге Марии Степановой «Перемещённое лицо», ставшей одним из главных эссеистических событий этого лета. «Одна из важных мыслей Марии Степановой, которая проходит красной нитью через всю книгу, — то, что подлинное поэтическое высказывание никогда не бывает нейтральным по отношению к власти и истории. В книге приводится известное высказывание Даниила Хармса о стихах, которые, по мысли последнего, должны быть написаны так, чтобы, будучи брошенными в окно, разбить стекло, и перекликающееся с ним воспоминание о Мандельштаме, говорившем в воронежской ссылке своему собеседнику, что подлинная поэзия способна перестраивать жизнь, — и именно поэтому ее так боятся…» Не забудем упомянуть и наше интервью со Степановой об этой книге, а также рецензию в «Волге».
Там же, на «Горьком», — материал Алексея Деревянкина к юбилею Семёна Кирсанова:
«Важно отметить, что здесь Кирсанов фактически изобрел новую систему стихосложения — рифмованную прозу. Она напоминает раешник — рифмованный балаганный стих без регулярного ритмического рисунка; однако в этом народном жанре рифмы четко делят текст на строки, а в системе Кирсанова возникают в неожиданных местах (не как структура, а как украшение, пояснял Гаспаров). Справедливости ради следует отметить, что до Кирсанова подобное уже пробовал Андрей Белый (например, в поэме “Христос воскрес”, 1918), но этот эксперимент остался незамеченным. Собственно, и открытие Кирсанова не оценили, посчитав его очередным формалистическим изыском…»
Анна Веншина собрала для «Москвич MAG» подборку цитат из подслушанного в книжных магазинах. «— Поэзию я вообще не выношу. Особенно про природоведение…»
На Textura — Михаил Гундарин о романе Президента Русского Пен-центра Владимира Семёнова «Ирод: кровь и храм». «Что ж, Андреев [Леонид] писал в эпоху, когда вера еще была жива, но уже шаталась. Его герои сомневаются, но еще надеются. Семёнов пишет в эпоху, когда вера уже стала формальностью, ритуалом, “переговорами”, как у игумена Моисея. Его Ирод — это не сомневающийся, а уже решивший. Он выбрал тьму не потому, что не увидел свет, а потому, что свет означал бы признание поражения. А тиран не может признать поражение. Даже перед Богом…».
«Нож» публикует интервью с главным редактором «Подписных изданий» Арсением Гаврицковым. «Выбирать книги — самая приятная часть работы, но всякие технические задачи, конечно, занимают бóльшую часть рабочего времени. “Главный редактор” — звучит гордо, но, когда в редакции вас три с половиной человека, гордиться особенно не успеваешь: работы слишком много…»
В «Знамени» Сергей Чупринин продолжает цикл рассказов о перестройке из готовящейся книги. «Видимо, и в самом деле музы умолкают, когда говорят пушки, и если критиков перестроечных изданий в восторг приводила долгожданная встреча «утаенной классики» с массовой читательской аудиторией, то их оппоненты (враги, конечно же) с нелегкой руки Петра Проскурина твердили про “некрофилию” и требовали насильственно перераспределить книжно-журнальные площади в пользу произведений, написанных здесь и сейчас. Знать бы только каких…»
Ольга Балла в обзоре книг пишет о новом сборнике cтихов Антона Азаренкова «Мы спим с открытым окном, и какие нам снятся сны». «В конечном счете это восприятие становится основой (неявного, напрямую не утверждаемого) представления об устройстве мира, выходящего далеко за пределы внятного бодрствующему глазу, бодрствующим чувствам. Оно открывает путь к тому, что не дается прямому видению. Оно позволяет чувствовать таинственное, не выводя его из статуса таинственного. Азаренков вообще магический поэт, он видит и выговаривает (примерно то, что видят — улыбаясь ему — слепые младенцы) незримое: неочевидные силы, пронизывающие мир и создающие его…»
В рубрике «Конференц-зал» авторы «Знамени» делятся занимательными историями о наиболее запомнившейся реакции на их произведения.
Дмитрий Данилов: «В Псковском драматическом театре идет спектакль по моей пьесе “Сережа очень тупой”. Побывав на этом спектакле, одна псковитянка написала жалобу в местный Роскомнадзор с требованием убрать спектакль из репертуара. Причина — название спектакля и пьесы оскорбляет ее мужа Сергея и вообще всех Сергеев нашей страны и планеты. К чести псковского Роскомнадзора надо сказать, что спектакль не пострадал…». Афанасий Мамедов: «Однажды после публикации моего триптиха “Свадьбы” из Америки мне позвонил друг детства, который уехал много лет назад. Он был очень возмущен и сразу перешел к обвинениям… <…> Я попытался объяснить ему, чем художественная литература отличается от газетной статьи, рассказать про «градус достоверности», про то, что рассказ не судовой журнал. Но он не хотел ничего слышать…».
В разделе поэзии — Михаил Дынкин:
- Иногда мы ложимся и смотрим друг другу в глаза.
- Иногда наши жизни — две бабочки яркой расцветки,
- иногда же они — опустевший ночной кинозал;
- ни попкорна, ни фильма, ни томного вздоха нимфетки
- где-то там, в полутьме, в унисон с хохотком пацана...
- Иногда лунный луч по больничной крадётся палате.
- И приходит весна, а за нею приходит война.
- Обе ждут наших слов. На обеих зелёные платья.
- мыши раскрошили твердь
- в небо некому смотреть
- нету неба надо мною
- нету неба под тобою
- и летит огнеподобен
- средь космических колдобин
- метеоров и камней
- призрак родины моей
В «Литературной газете» Дарья Кузина пишет о Фрэнсисе Скотте Фицджеральде: «Причины такого раздражения и нежелания “вникать” легко понятны.
Прежде всего, как в наши дни, так и тогда существовало неявное пренебрежение по отношению к авторам, пишущим на автобиографическом материале. Такой материал “слишком легко даётся”, слишком однообразен и ограничен — и вообще, “сколько можно расчёсывать собственные болячки, это никому не интересно”. А Фицджеральд раз за разом “выводит” в своих романах одних и тех же персонажей — и зачем, спрашивается, давать им разные имена? — и мы следим за ними, будто бы смотрим сериал…»
В «несовременнике» Владимир Кошелев беседует с Алёшей Прокопьевым о переводе. «…и если по какой-то причине я не могу сесть за перевод довольно долгое время, начинается сущий ад. Зависимость ли это? Если да, то такая же, как необходимость есть, пить и дышать. Так что это не зависимость, а скорее независимость от всего остального. Потому что ради него можно отказаться от всего остального. И тогда это «независимость» с довольно печальной подоплёкой. Оглядываясь назад (наверное, уже можно сказать: давно и навсегда потеряны все эвридики на свете), я понимаю, что так и не устроил свою жизнь…»
Кирилл Ямщиков в продолжение своей колонки на «Снобе» вспоминает о «Детских годах Багрова-внука» Сергея Аксакова: «…летопись впечатлений, инвентаризация и структуризация внутреннего мира ребёнка. Психологизм, выдвигаемый реалистическим искусством, к которому, несомненно, Аксаков испытывал неподдельную симпатию, претендует в первую очередь на служение миру, на точное и своевременное отражение его законов. Романтические инициации до поры до времени пригождались как выход за пределы нормального опыта…»
Даниил Духовский, друг и литературный секретарь Эдуарда Лимонова, рассказывает о его сборнике неизвестных писем, малой прозы и дневников «Я не хочу быть простым человеком». «Я знавал уже взрослого, зрелого Лимонова, ценившего жизнь и наслаждавшегося каждым её днём. Когда мы познакомились, ему было 46 лет. Саморазрушительные порывы — это все же прерогатива юности. Все годы, что я его знал, подобных намерений у него не возникало: я отвечаю за это утверждение…»
Отрывок из документальной биографии эстрадной артистки Серебряного века Бэлы Казарозы, написанной Леонидом Юзефовичем. «Париж давался ей нелегко. Он тревожил ее масштабами большого города и сутолокой чужой жизни, но главное, здесь ожили для нее призраки прошлого — то, что казалось давно похороненным и отжитым, то, что с такой решительностью отрезала она в своей жизни. Имена прежних друзей, слава “Петербурга десятых годов” овеяли ее знаменитыми фамилиями, падениями одних, возвышением других. Они то и дело вставали перед ней, эти призраки, не настолько сильные, чтобы вернуть ее к себе, и не настолько слабые, чтобы оставить ее равнодушной…»
Prosodia публикует новые стихи Алексея Комаревцева:
- Дураки кровавы и продажны,
- а стихотворения пейзажны.
- Лето, речка, в поле колосок.
- Кто-то ухватил себе кусок.
- Впрочем, и пейзажные нужны,
- даже если кажутся смешны.
- Я и сам такое напишу.
- Ландышу прочту и камышу.