Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Семен Кирсанов родился в Одессе, в семье дамского портного, владельца ателье, человека состоятельного. Свою родину он воспел, как мало кто другой. Пожалуй, это самая известная песня об Одессе: «Есть город, который я вижу во сне… О, если б вы знали, как дорог…» Не слишком характерное для него стихотворение — плавное, ностальгическое. Но это тоже Кирсанов.
В родном городе посещал коммуну поэтов, в которой верховодили Юрий Олеша и Эдуард Багрицкий. Но их стихи казались ему вчерашними, старомодными. Его увлекал мир многоэтажных домов, моторов, скоростных локомотивов. И — революции. Писать о нем привычным строем, как полагал Кирсанов, невозможно. Он открывал собственную поэтическую речь. Одессита приметил поэт, который был для него единственным — Владимир Маяковский. Он видел в нем достойного бойца левого фронта поэзии — и не просчитался.
Девятнадцати лет Кирсанов приехал в Москву. Был в то время уже сложившимся гением авангардного стиха. Он рассказал об этом в автобиографии в маяковском ритме: «В Москве тепло принят лефовцами. Начинаю печататься в прессе. Живу плохо, голодаю, сплю под кремлевской стеной на скамье. Приезжает из Америки Маяковский. Дела улучшаются. Пишем вместе рекламные стихи и агитки».
Фокусник
Циркач! Его искусство постоянно сравнивали с цирком. Да он и сам себя видел эквилибристом. Кирсанов — их тех фокусников, которые свои лучшие строки написали все-таки, впадая в «неслыханную простоту». На сопротивлении стиля. Когда он, как говорят сегодня, выходил из своей «зоны комфорта» — звучала музыка лихорадочная и искренняя. А слова он подбирал и складывал в мозаику с виртуозностью, которую приобрел в своих бесконечных броских экспериментах. Он сам рассказал о своем двойном, если не тройном дне в «Фокуснике»:
- А богат я сказочно,
- разодет,
- как шах…
- Но это только кажется, —
- у меня в руках
- никакого голубя,
- никаких монет —
- только пальцы
- голые,
- между ними — нет
- ни ковра,
- ни веера,
- ни глотков огня…
- Только мысль,
- чтоб верила
- публика — в меня!
Твоя поэма
Удачливого мастера обожгла смерть жены. В тридцать лет Клавдию унес туберкулез горла. В стихах он называл ее Золушкой. «Он долго сидел на холодной скамье у гостиницы «Метрополь». Его знобило, и ему в голову приходили мысли о самоубийстве. Его сводил с ума запах ее духов в шкафу. Он просил встреч во сне», — вспоминал Николай Асеев. В июне 1937 года Кирсанов написал «Твою поэму» — разговор с ней.
- Сегодня
- июня первый день,
- Рожденья твоего
- число.
- Сдираю
- я
- с календаря
- ожогом ранящий
- листок...
- О, раньше!
- Как меня несло
- с цветами
- в тишь,
- пока ты спишь,
- с охапкой лепестков
- и лент
- будить губами,
- тронуть лишь
- вопросом
- "сколько тебе лет?"
- И на руку
- надеть часы:
- "Красивые они,
- носи"...
- Не будет больше
- лет тебе!
- Часам
- над пульсом
- не ходить!
- Но я ж привык
- будить,
- дарить,
- вывязывая вензеля
- из букв:
- Ка, Эл, А, Вы и А...
- Как быть?
- Что подарить теперь,
- чтоб ты взяла?..
- — Стихи одни,
- где мы с тобой
- сквозь плач видны,
- где "ты!"
- в слезах воскликну я, —
- твоя поэма!
- В горький срок
- я,
- как с ожога бинт,
- сорвал
- с календаря
- листок,
- даря
- запекшиеся в ночь слова.
Никогда прежде он не писал так сердечно, с оголенным нервом. Тогда Кирсанов открылся для многих скептиков как поэт неимоверной силы. Поэма написана на грани самоубийства — и там об этом рассказано напрямую. Конечно, не обошлось без спора — можно ли писать так откровенно о личном. Но он в то время мало на что обращал внимания, да и вообще — от критиков не зависел. Выработал собственный путь в литературе — отчасти богемный, отчасти ремесленный. Был официальным советским авангардистом с европейским именем, наследником Маяковского. Но это не приговор, а судьба, которая, как оказалось, благоприятствовала поэту. Он не скис.
Семен Шило
Кирсанов не бездействовал в годы Великой Отечественной. Прошел свои прифронтовые километры как военкор. Он создал своего Теркина, непохожего на творение Твардовского — «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата». Это поэтические листовки, которые Кирсанов выпускал под псевдонимом Семен Шило. Получилось виртуозно: «Не желаем фашистской власти! Как галушки, в фашистские пасти не полезем, — пасть врагу исколем железом. Я скажу от имени части, как солдат старшой: «Будет суд большой над гитлеровской бандой, над фашистской сволочью жадной. За наших убитых людей, за слезы вдов и детей жизнью заплатит злодей, зачинщик кровавых затей», «А пока суд да дело — время боя приспело. Вставай, товарищ, иди — фашиста в бою суди! Поддай, артиллерия, жару, полную высшую кару! Заканчивай разговор — пора исполнять приговор. Обсудили фашистское дело, — не уйти врагам от расстрела». Почему-то сегодня этот фронтовой цикл почти основательно забыт. Оказалось, что разговорный тон, присущий Кирсанову, когда он смешивал поэзию с прозой, хорошо сочетается с фольклорным наигрышем. Он писал раешником.
Авангардный мэтр
Он был живым классиком, олицетворением советского авангарда в поэзии. Десятилетиями Кирсанов оставался в центре внимания, публикуя новые подборки и сборники с головокружительными экспериментами и лирическими прорывами. Выпускал строфы в виде геометрических фигур. Без конца искал новые формы.
У него учились и Евгений Евтушенко, и Андрей Вознесенский. Евтушенко вспоминал, как Кирсанов наставлял его: «У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложнённый, но он должен быть необходим людям! Настоящая поэзия — это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль «скорой помощи», который несётся, чтобы кого-то спасти». Ну, а в сборниках Вознесенского всегда звучали мелодии Кирсанова — на стыке словотворчества и страсти.
Столь плодовитые формалисты (а Кирсанов писал километрами), как правило, остаются пленниками эксперимента, филологического изыска. Но талант кирсановской силы — это исключение из правил. Он разбивал стереотипы. Оставался близким Маяковскому, но в эпигона не превратился. Шел от звука, от строфики, выжимал из воображения находки, репризы, рифмы. Но иногда созвучия дают не только формальные эффекты. Загорается лампочка, идет радиоволна от строки к сердцу.
Кирсанов всю жизнь изобретал слова. Не всегда удачно, но дело не в том, чтобы слово утвердилось на века. Так он работал, так писал. И до сих пор в кирсановской манере придумывают неологизмы стихотворцы и блогеры, которые, быть может, и не слыхали о поэте. Его словотворчеству посвящают диссертации. В его больничных стихах есть знаменитое:
- Никударики, куда же вы?
- Мне за вами? В облака?
- Усмехаются: — Пока живи.
- Пока есть еще "пока".
Это загадка, мечта, фантазия. С десяти лет он писал стихи и был накоротке с этими таинственными существами. Как и подобает настоящим поэтам гомеровской силы, он балагурил. Встречаются, конечно, абсолютные трагики, для которых такие финты — это кощунство, святотатство. Но и Гомер, и Гейне, и Маяковский легко переходили с эпоса на потешки и частушки. В этом и кирсановская суть. Он и аттестовал самого себя в звонкой шараде:
- Икар снов —
- Кирсанов.
- — Красив он?
- — Рискован!
- В крови нас,
- вон — искра!
Больничная тетрадь
Вторым после «Твоей поэмы» прорывом в «неслыханную простоту» чувств стал для Кирсанова цикл «Больничная тетрадь». Это собрание стихотворений за восемь лет. Как хочется их цитировать, снова и снова:
- Опять пуста скамья,
- опять закат лиловат,
- и перед всеми я
- кругом-кругом виноват.
- Опять пустует сад,
- где осень ждет конца,
- лишь два листка висят,
- как высушенные сердца.
- Одних — не так любил
- и разобидел их,
- одними — не понят был,
- не понял сам — других.
- А если — подход не тот?
- И не велика вина?
- Но жизнь — как этот вот
- пустой стакан вина.
Или — известное многим по замечательной песне:
- Хоть бы эту зиму выжить,
- пережить хоть бы год,
- под наркозом, что ли, выждать
- свист и вой непогод,
- а очнуться в первых грозах,
- в первых яблонь дыму,
- в первых присланных мимозах
- из совхоза в Крыму.
- Встань. Сбрось сон.
- (Не смотри, не надо…)
- Сон не жизнь.
- (Снилось и забыл.)
- Сон как мох
- в древних колоннадах.
- (Жил-был я…)
- Вспомнилось, что жил.
Или — прижизненно классическое, хрестоматийное, тоже ставшее песенным:
- Эти летние дожди,
- Эти радуги и тучи —
- Мне от них как будто лучше,
- Будто что-то впереди.
- Будто будут острова,
- Необычные поездки,
- На цветах — росы подвески,
- Вечно свежая трава.
- Будто будет жизнь, как та,
- Где давно уже я не был,
- На душе, как в синем небе
- После ливня — чистота...
- Но опомнись — рассуди,
- Как непрочны, как летучи
- Эти радуги и тучи,
- Эти летние дожди.
О том, что жизнь проходит и не возвращается, мы знаем. Отмахиваемся от таких мыслей, но иногда оборачиваемся к ним. А Кирсанов — быть может, в больнице — нашел такие слова:
- И в ту любовь, которая
- Течет как Млечный путь,
- Нет, не смогу повторно я,
- Покуда жив, шагнуть.
- А горизонт так смутен,
- Грозой чреваты годы.
- Хоть вы бессмертны будьте
- Рассветы, реки, воды.
Кирсанов любил стягивать в стихи ультрасовременные слова, в том числе — всяческие термины. Оказалось, что стихи могут стать кардиограммой — это слово больше к нему подходит, чем, например, «исповедь».
- Он ушел с такими восклицаниями:
- Смерти больше нет.
- Будет жарким полдень,
- сено — чтоб уснуть.
- Солнцем будет пройден
- половинный путь.
- Будет из волокон
- скручен узелок, —
- лопнет белый кокон,
- вспыхнет василёк.
- Смерти больше нет.
- Смерти больше нет!
- Родился кузнечик
- пять минут назад —
- странный человечек,
- зелен и носат:
- У него, как зуммер,
- песенка своя,
- оттого что я
- пять минут как умер...
- Смерти больше нет!
- Смерти больше нет!
- Больше нет!
- Нет!
Действительно, интонация, манера, страсть — все осталось в его стихах. А если внимательно их прочитать цикл за циклом — то и вся жизнь сохранилась.
Ему нравился мир самолетов, мечтаний о роботах (им он посвятил суматошную, яркую поэму) и компьютерах. Он бы точнее и уж точно азартнее других сумел написать об эпохе НТР, о временах интернета. В этой машинерии он умел видеть и красоту, и трагедию. Кто еще мог восторженно сравнить глаза женщины с фарами «самых новых машин»? Но в его стихах жила и нестерпимая боль, которую мы ощущаем физически. И это именно то, что невозможно пересказать прозой. Так простился с Кирсановым Вознесенский:
- Нам виделось кватроченто,
- и как он, искусник, смел…
- А было — кровотеченье
- из горла, когда он пел!
- Маэстро великолепный,
- а для толпы — фигляр…
- Невыплаканная флейта
- в красный легла футляр.
Сегодня Кирсанов — их самых недооцененных поэтов. Мало кто назовет его в числе первых величин. А в своем регистре он остается непревзойденным, и в его сборниках каждый сможет найти любимое. А его мелодии пробиваются и в стихах, и в музыке, и в живописи. Наверное, и в архитектуре, если она прекрасна. Яркая звезда авангарда, веселый и печальный поэт, многое знавший о словах и созвучиях, но не меньше — и о чем-то еще более таинственном.
