Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Сборники и романы Михаила Евграфовича Салтыкова-Щедрина не раз становились событиями и литературной, и общественной жизни. Вспомним самые яркие произведения сатирика.
От очерков и рассказов сатирик шел к крупной форме. Это циклы, в которых небольшие новеллы объединены сквозным сюжетом или фигурой рассказчика и сатирические романы, вершина его творчества. Салтыков-Щедрин стал первопроходцем этого жанра в русской литературе. Он сам создавал его каноны.
Помпадуры и помпадурши
Когда Михаил Салтыков писал этот цикл, он уже носил псевдоним Николай Щедрин и был первым сатириком России, каждую строчку которого ловили, впитывали, а нередко и считали руководством к действию. Слово «помпадур» происходит от имени всем известной маркизы де Помпадур, любовницы французского короля Людовика XV. Щедрин так называл вовсе не дам, а нашенских родных бюрократов. И это слово не случайно рифмуется с другим сочным понятием – самодур. Женщин он наградил другим прозванием – помпадурши. С тех пор много лет чиновников на Руси так и называли – помпадурами. Прижилось!
Эти рассказы Салтыков писал десять лет, начиная с 1863 года. То было время Великих реформ, время освобождения крепостных. Вместе с ними на свободу отпустили и прессу. Цензура стала куда менее лютой. Правда, Салтыкову эти послабления казались недостаточными. Он назубок знал, как существует провинциальная бюрократия, чего боится. Как ворует, как пресмыкается.
Этот испытанный жанр принес сатирику успех. 12 рассказов (очерков? фельетонов? точное определение жанра не столь важно) написаны на грани дозволенного. Ядовитые издевки и точные наблюдения, сгущенные до гротеска, можно найти на каждой странице. Это танцующий, всесильный Салтыков. С первых фраз он берет нас за плечи – и трясет, поймав волну смеха.
«Очень уж нынче часто приходится нам с начальниками прощаться. Приедет начальник, не успеет к «благим начинаниям» вплотную приступить — глядь, его уж сменили, нового шлют! Поэтому мостовая в Вислоуховском переулке и доднесь не докончена, а проект о распространении в народе надлежащих чувств так и лежит в канцелярии не переписанный набело», – разве это не узнаваемо и в наше время? В памяти остаются не только остроты и смелые диагнозы человека, который был чиновником и ненавидел чиновничество. Очень важна и музыка прозы, мотив, без которого сатира теряет электрический заряд, теряет напряжение. А у Щедрина в «Помпадурах» все подогнано, мысли к ритму и наоборот.
Современники ценили и его умение проникнуть в суть вещей, показать тайные пружины наших бед. Вот, например, бесхребетность столоначальников перед вышестоящими господами. Откуда она? Из другой страстишки – к мздоимству. «Но что же может быть покладистее, уживчее и готовнее хорошего, доброго взяточника? Ради возможности стянуть лишнюю копеечку он готов ужиться с какою угодно внутренней политикой, уверовать в какого угодно бога». Трезвая логика, которой трудно не залюбоваться.
История одного города
Крупнейшей литературной сенсацией 1870 года стал сатирический роман «История одного города». Когда-то Салтыков-Щедрин написал краткую историю России для девушки, которая потом стала его женой. Эта рукопись затерялась, а в конце 1860-х он задумал сатирическую эпопею в форме истории вымышленного города Глупова, в котором угадывается проекция России. Речь в романе пойдет о прошлом – и писатель считал, что цензура будет менее придирчивой к высмеиванию «давно минувших дней».
Он, пародируя летописцев и историков – прежде всего, Михаила Погодина, воспроизводил торжественный тон гимназических учебников. Историю было принято писать «по царям», у Салтыкова повествование идет «по градоначальникам». Словарь одного из них состоял из двух выражений: «разорю» и «не потерплю». Этих глаголов хватало, чтобы управлять Глуповым и с кипучей энергией взимать недоимки. Потом оказалось, что в его голову встроен «органчик» - механическое устройство. Получился символ бесчеловечного чиновника. Другой градоначальник – Угрюм-Бурчеев, «мужчина с деревянным лицом» – был полон реформаторских амбиций. Он приказал переименовать город в Непреклонск, разрушить его и возвести на новом месте. Пытался даже изменить течение реки. В нем видели пародию на генерала Алексея Аракчеева, любимца Александра I и строителя военных поселений. Но притча получилась куда глубже простого шаржа. Сатирик высмеял не только самодурство тиранов, но и кипучую энергию нерадивых преобразователей. В финале угрюм-бурчеевских художеств в город приходит загадочное «оно» – стихия разрушения и энтропии – и «история прекратила течение свое». Город как будто провалился под землю под тяжестью глупости и самодурства.
В «Вестнике Европы» критической статьей отозвался на роман Алексей Суворин, который в то время придерживался либеральных позиций. Публицист атаковал Салтыкова-Щедрина с неожиданной стороны: ему показалось, что в «Истории одного города» глуповцы («народная масса») вышли отвратительными «бессмысленными идиотами» даже по сравнению с карикатурными градоначальниками. То есть, писатель создал несправедливую карикатуру не на власть, а на простонародье. Во многом Суворин прав: Салтыков-Щедрин не идеализировал народ, не противопоставлял его «злонравной власти», как это было принято в демократических кругах. В его сатирической логике осмеяния достойны все.
Благонамеренные речи
Название, конечно иронично – над благонамеренностью автор саркастически смеется. Этот сборник очерков (коронный жанр Салтыкова-Щедрина!), первый из которых появился в печати в 1872 году, стал попыткой рассказать о том, как изменилась Россия за десятилетие Великих реформ. Это путевые заметки, написанные от имени «русского фрондера», помещика и «сатирического писателя», которые ездит по России, навещая свои имения. Рассказчика нельзя полностью отождествлять с автором, но многие мотивы связаны с чиновничьим и помещичьим опытом Салтыкова.
Для писателя было важно поставить точный диагноз: к чему идет общество, какие оно может стать через десятилетие-другое. Он полемизировал и с Николаем Чернышевским с его верой в народ, и с Борисом Чичериным, который считал краеугольными камнями общества «семейство, церковь и государство». У Салтыкова получалось, что семейные принципы разрушаются, церковность лицемерна, а о существе государства его подданные просто не имеют понятия. По Щедрину, охрана существующего порядка направлена, главным образом, на обуздание «простеца» – вчерашнего крепостного, который не выбился в торговцы или арендаторы: «Никто так не нуждается в свободе от призраков, как простец, и ничье освобождение не может так благотворно отозваться на целом обществе, как освобождение простеца». Но что нас ждет после такого освобождения? Вывод отважный, писатель осознавал, что «пробуждение масс» ударит и по сильным мира сего, и по тем же «простецам», которые не готовы к свободе.
Наибольший резонанс получил очерк «Тяжелый год», в котором речь идет о воровстве в годы Крымской войны, в захолустной губернии, отдаленной от театра военных действий, «Отечество — это святыня!» – провозглашает управляющий палатой государственных имуществ Удодов, «бюрократ новейшего закала», «пионер». Он – сторонник реформ, критик устаревших мастодонтов, крепостников, которые еще недавно всем распоряжались в этом краю. И что же? Как только возникла возможность нажиться на формировании ополчения и военных поставках, когда «всякий спешил как-нибудь поближе приютиться около пирога, чтоб нечто урвать, утаить, ушить, укроить, усчитать и вообще, по силе возможности, накласть в загорбок любезному отечеству» – энергичный Удодов «оттер всех», столковавшись с губернатором, которого писатель иносказательно величает «патриархом». Номер «Отечественных записок», в котором вышел этот очерк, в июле 1874 года, был запрещен, а весь тираж – уничтожен. Но вскоре Салтыкову удалось «пробить» публикацию в газете «Новое время», немного смягчив углы и добавив подзаголовок: «С лишком за двадцать лет назад». Весь цикл вышел отдельным изданием в 1876 году.
«Господа Головлевы»
Роман «Господа Головлевы» Салтыков-Щедрин начал писать в 1875 году, а завершил через пять лет. Сначала в «Отечественных записках» появлялись рассказы о Головлевых, но очень скоро стало ясно, что из этого материала складывается масштабное полотно. Властная помещица Арина Головлева сколотила огромное состояние. Одного из ее сыновей, Порфирия, с детства прозвали «Иудушкой» и «кровопивушкой». Он подолгу с наслаждением вычисляет, какую выгоду получил бы, если бы у всех соседей сдохли коровы. Это самый интересный герой романа, чудовищный притвора, который, рассуждая о святости и благолепии, идет от преступления к преступлению. Но проходит время – и в душе Иудушки просыпается страх, а затем и запоздалое раскаяние: «Порфирий Владимирыч некоторое время ходил по комнате, останавливался перед освещенным лампадкой образом Искупителя в терновом венце и вглядывался в него. Наконец он решился». В забытьи, в стужу, в одиночестве Порфирий пошел к могиле матери, перед которой был виноват. Заблудился. На другой день в снегу нашли его закоченевший труп. Здесь сатирик не издевается над ненавистным героем. Порфирий оказался сложнее карикатуры. Многих читателей удивило, что Щедрин не «казнил» своего героя, а дал ему возможность раскаяться. В финале нам жаль этого «лицемера и плута». А книга получилась страшная – писатель углублялся во мрак человеческих пороков. Зная о воззрениях Салтыкова-Щедрина, можно трактовать роман схематично: он показал деградацию и распад дворянской семьи. И все-таки здесь он поднялся над сатирическими штампами и раскрыл не только преступную подноготную, но и трагедию людей, заглушивших в себе голос совести.
Прототипами Головлевых стали, в основном, самые близкие родственники писателя. Помещицу он наделил и чертами характера, и некоторыми биографическими нюансами, которые заставляют вспомнить о матери Михаила Евграфовича. Она тоже сколотила немалое состояние, скупая землю, и много лет раздумывала, как правильно распределить накопленное между детьми. Порфирий-Иудушка во многом списан со старшего брата писателя, Дмитрия Евграфовича. «Ужели, наконец, не противно это лицемерие, эта вечная маска, надевши которую, этот человек одною рукою Богу молится, а другою делает всякие кляузы?» — писал Салтыков-Щедрин о брате. По воспоминаниям писательницы Авдотьи Панаевой, Салтыков-Щедрин задолго до написания «Головлевых» величал братца Иудушкой. Несчастный «Степка-балбес» – старший сын помещицы Головлевой – это портрет еще одного брата Салтыкова-Щедрина, Николая Евграфовича. Пьяница, промотавший свою часть семейного капитала – таким он и был. В «Головлевых» нет ни фантастики, ни эксцентрики, свойственных Салтыкову-Щедрину. Это серьезная, мрачноватая семейная хроника. О его стиле напоминают только гротескные интонации.
Ключ к Головлевым – в понятии «выморочный», которое не раз повторяется в романе. Это не только термин из наследственного права – имущество, оставшееся без хозяина после смерти владельца. Есть у этого слова и другой расхожий оттенок смысла. Мы так называем тоскливые, безжизненные явления. Но у Салтыкова-Щедрина образ получился еще страшнее и шире. Это помрачение в душе героя и в мире вокруг него. Воронка, в которую втягивают Головлевых праздность, алчность и что-то еще, неизъяснимое, таинственное, демоническое.
«Современная идиллия»
В 1883 году Салтыков-Щедрин завершил свой, быть может, самый политически острый роман, в котором, вкупе со злободневными реалиями, немало фантазий, игрового гротеска. На излете Великих реформ наступило время, когда следует «умерить свой пыл». Неназванные консерваторы начинают завинчивать гайки. Герои Щедрина, словоохотливые столичные обыватели, решили не выходить из дома в ожидании «лучших времен» и опасаясь квартального надзирателя. Затворились, отучаясь от вольнодумных политических бесед. Главное – погодить. Вот они и начали «годить» – сосредоточенно набивать папироски, получать гастрономические удовольствия, продумывать мелкие пустопорожние интриги, «утробные похождения». Но их все равно подозревают в неблагонамеренности! Салтыков-Щедрин с таким азартом высмеивал малодушие перепуганных либералов, что создал не просто шарж. Получилась насыщенная панорама начала 1880-х. «Такого полёта сумасшедше-юмористической фантазии я даже у него не часто встречал», – писал Иван Тургенев. Ну, а цензура увидела в романе «множество предосудительных мест, бросающих «неблагоприятный свет на правительство за его неуместную подозрительность».
В 1970-е Сергей Михалков создал инсценировку романа «Современная идиллия» – «Балалайкин и К». Для постановки пригласили ленинградского мэтра – Георгия Товстоногова. Он поставил Щедрина на сцене московского театра «Современник». На обсуждении премьеры Михалков заявил: «Давно царизм не получал такой пощечины!» Но поклонников аллегорического спектакля больше интересовали параллели с современностью. Их разгадывали и жадно впитывали. Щедрин в то время оказался кричаще злободневным. Впрочем, как всегда, только в разное время актуальнее становятся разные грани классической сатиры. Пьеса полтора десятилетия шла «на аншлагах».
Сказки
Сатирик, увлеченный социальными теориями, не всегда писал изящно. Многие его фельетоны и романы откровенно публицистичны. Там неизменно встречаются остроумные и язвительные мысли, даже крылатые выражения, но порой не хватает литературного блеска. Самое печальное, что наибольшие неприятности ему принесла книга, которая написана действительно блистательно. Это «Сказки». Помните? «Повесть о том, как один мужик двух генералов прокормил», которую можно цитировать насквозь, эта сказка сплошь состоит из вновь изобретенных фразеологизмов. «Премудрый пескарь», «Дикий помещик», «Пропала совесть», «Карась-идеалист», «Медведь на воеводстве»... Эти мудрые истории и написаны очень гармонично, поэтично, с легкой пародией на фольклор. И – нелицеприятные по отношению к нашим порокам, да и к государственной машине. Неудивительно, что в них увидели опасные разрушительные тенденции. Полностью опубликовать этот сборник Щедрину так и не удалось. Зато после смерти Михаила Евграфовича сказки стали для ценителей, пожалуй, самыми важными вещицами сатирика.
А от сказки «Пропала совесть», думается, не отказались бы ни Лев Толстой, ни Достоевский, приди им в голову такая идея. Это притча, которая притворяется сатирой. Печальная, но и светлая. Совесть взывает к нам:
- «отыщи ты мне маленькое русское дитя, раствори ты передо мной его сердце чистое и схорони меня в нем! авось он меня, неповинный младенец, приютит и выхолит, авось он меня в меру возраста своего произведет, да и в люди потом со мной выйдет — не погнушается… И исчезнут тогда все неправды».
Подобно Сократу, он верил в божественную суть совести, которая способна преобразить мир. Без налета мистики, над которой Михаил Евграфович всегда посмеивался. Это и глубоко, и тонко и – главное – написано с гоголевской поэтической силой и фантазией. И политически Салтыков не изменил себе, а это, друзья, всегда непросто.
…А генералы, которых мужик спас на необитаемом острове, подсказали писателю такую развязку сказки:
- «Напились генералы кофею, наелись сдобных булок и надели мундиры. Поехали они в казначейство, и сколько тут денег загребли — того ни в сказке сказать, ни пером описать!
- Однако, и об мужике не забыли; выслали ему рюмку водки да пятак серебра: веселись, мужичина!»
Эти едкие сказки интересно читать и детям. По ним даже мультфильмы снимали – и далеко не худшие. Особенно про генералов.
«Пошехонская старина»
В своем последнем романе Салтыков-Щедрин постарался восстановить картины детства, рассказав о жизни провинциальных помещиков и крестьян в дореформенные времена через судьбу дворянина Никанора Затрапезного. Сатирик писал «Пошехонскую старины», лишившись работы в журнале и с головой погрузившись в воспоминания. В романе есть гротескные эпизоды, но по интонации и размаху повествования это основательная хроника. С прежним Щедриным роман роднят обличительные мотивы, но метких щедринских «издевок» стало меньше. Писателю как будто наскучило высмеивать тех, кого он ненавидел. В этой невеселой книге писатель задумал раскрыть суть рабства не только в окрестностях реки Шехоны (в наше время это – на рубежах Ярославской и Вологодской областей). Это обобщенная панорама глубинной, отдаленной от столиц, крепостнической России.
О династии Затрапезных он пишет так: «В пограничных городах и крепостях не сидели, побед и одолений не одерживали, кресты целовали по чистой совести, кому прикажут, беспрекословно». Они подчинялись вышестоящим феодалам, а крестьяне – им. Так и повелось. В колоритной галерее героев романа выделяется лакей Конон – прирожденный раб. У него на все барские решения единственный ответ: «Воля ваша». Сомневаться, да и вообще думать он не склонен. Все и так предрешено. При этом, свои обязанности он выполняет скверно. Если подметает – вокруг разлетается пыль, хозяйскую одежду чистит неаккуратно. Глядя на него, барыня (ее писатель, по обыкновению, писал по воспоминаниям о матери), заглянув в будущее, мечтает о том, что когда-нибудь слуг заменят машины… С сочувствием Салтыков писал о крестьянах, способных если не на бунт, то на неординарные мысли и поступки. В них робко просыпается человеческое достоинство. Таков крепостной цирюльник по прозвищу Ванька Каин. Неунывающий весельчак и гармонист. Барыне не нравилось, что он отвлекал крестьян от трудов и послушания, и Ваньку определили в солдаты. Одна из самых сложных героинь «Старины» – Аннушка «с лицом цвета сильно обожжённого кирпича». Она не ропщет, покорно принимает свою участь. Но не бездумно, а по религиозным убеждениям, по примеру святых мучениц. Барыня не верит в ее смирение, считает «революционеркой». Неординарности крепостным не прощают, требуют не только послушания, но и отточенного лицемерия. Им следует жить по принципу «Не лги, но правды не говори». А лучше всего молчать.
Роман публиковался в «Вестнике Европы» с 1887 года, а отдельное издание вышло уже посмертно, в 1890 году. По цензурным соображениям писатель заменил в подзаголовке слово «житие» на «жизнь и приключения». По Салтыкову-Щедрину, бесчеловечные крепостные устои калечат и крестьян, и помещиков. Сможем ли мы преодолеть в себе барство и рабство? Писатель оставил этот вопрос без ответа. Быть может, он развил бы эту тему в продолжении, в котором задумал рассказать о зрелых годах Затрапезного. Но приступить к этому замыслу не успел.
