В прошлую пятницу в Российской государственной библиотеке были торжественно проведены итоги конкурса "Новые слова". Молодые писатели представили на него короткие рассказы, построенные вокруг ярких слов 2025 года, вошедших в лонг-лист претендентов на «Слово года – 2025» по версии Грамоты.Ру. В числе финалистов оказалась и Юлия Савиковская, которая прислала нам репортаж "от первого лица". Из него, в частности, мы узнали, что ее рассказ, построенный вокруг слова “лимб”, оказался удостоен спецноминации от РГБ. Мы, разумеется, попросили своего постоянного автора прислать этот рассказ. Юлия любезно откликнулась на нашу просьбу - и разрешила нам поделиться удовольствием с читателями.

Встреча у Александринки

Памяти Алексея

Если бы сейчас я мог пойти туда, куда захочется, и сделать это в любое время, днем или ночью, я бы опять пошел туда. Чтобы медленно пройти вдоль Александринского театра и пойти дальше по улице Росси, к Фонтанке. От Невского по неровным камням вокруг сада с памятником Екатерины, потом к театру, чтобы обойти его слева. Именно слева, а не справа, это очень важно. Под белыми колоннами портика – так чувствуешь себя защищенным от нависающего города и преследующих тебя людей. Там можно остановиться и посмотреть вверх, и никто не подумает, что это странно. Даже если стоять так очень долго. Здесь, у стены, как будто находишься рядом с тайной – кто знает, что происходит за ней? Ведь это совсем близко, и в то же время очень далеко, так далеко, что туда, в область этой тайны, никогда не попасть. Может, конечно, там ничего не происходит, все лестницы и залы пусты, а может, наоборот, именно сейчас свершается что-то важное? Так как ты находишься здесь, около стены, а внутрь тебя никто не пустит, то, конечно же, никогда этого не узнаешь. Только если перешагнешь через эту стену.

Можно даже сначала уйти. Но потом вернуться в то место, где сверху – портик белых колонн, а под ними – узкий коридорчик, несколько закрытых дверей и три фонаря, свисающих сверху. Остановиться, посмотреть вверх, или вбок, или перед собой, и начать разговаривать с ним. До меня ведь с ним никто не разговаривал. Удивительно, как много я успел узнать о нем к тому времени, как стал таким, как сейчас. Моему состоянию обязательно надо найти нужное слово, но пока его у меня нет. Ему тоже было шестнадцать, он был таким же, как я, он был совершенно другим. Я никогда не стану таким же умным, начитанным, свободным, и мне не всегда было понятно то, о чем он говорил. Он читал Шекспира, а я нет.

Ему было так же, как и мне, шестнадцать, а он уже начал писать роман – как жаль, что он не сохранился и я никогда его не прочитаю. Я был единственным, кто понимал, почему он сделал то, что сделал. Может, поэтому он и разговаривал со мной? С кем еще можно поговорить, когда тебе шестнадцать и ты только что решил заглянуть за стену, потому что с той стороны тебе находиться не хотелось? Он думал о том, что будут переживать его папка и мамка – это он так странно родителей называл, какой-то Рокфеллер, какая-то Валечка. Что будут делать, когда будут собирать его книжки, когда найдут его рукописи, которые он оставил в полном порядке. Он спрашивал меня, что бы я сделал на его месте.

Он начал с самого главного – он был жив. У слова "жизнь", как он мне сказал, есть несколько смыслов и сторон. И несколько состояний. Для понимания мне нужно терпение и время. Он обещал объяснить эту мысль когда-нибудь позже. Я его не придумывал – он сам заговорил со мной. Если бы вы только что попали за стену, которая казалась кирпичной и непроницаемой, вам бы обязательно нужно было с кем-то поговорить. Он теперь многое узнал, говорил он. Теперь он знал о жизни гораздо больше. Он стал рассказывать о себе. О том, что ему было шестнадцать лет в марте 1940 года. Я не сразу понял, что ему уже очень давно шестнадцать лет, но раньше, чем он сказал про март 1940 года. Так я начал понимать чуть-чуть больше его самого.

Один раз он сказал, что невозможно жить в мире, где каждый обманывает другого, делая вид, что ничего не происходит. Он сказал, что при Сталине жить невозможно. Он назвал всеобщее молчание заговором дураков. Он рассказал про своего отца, писателя, с карандашом, прижатым ночью к губам – тсс, тише. Отцу он, кажется, доверял свои самые большие тайны. Мне это стало понятно еще до того разговора о Сталине. Он почти всегда упоминал отца и свои беседы с ним. С отцом ему повезло гораздо больше, чем мне. Как и со всем другим – с талантом, с умом, с семьей. С адресом. Он жил на Кирочной, а я в Купчино. Он знал несколько иностранных языков и учился в 239-й школе. Он что-то упомянул про немку, англичанку и француженку – он читал газету «Таймс». А мне с трудом давался английский. Я бы сказал, что ему повезло и с веком, если бы не понял, что его время было самым страшным, самым серьезным препятствием на пути к жизни. Самым серьезным препятствием к тому, чем бы он мог стать. При нем литература была невозможной. “Литература с пальцем на губах? Смешно!” – сказал он отцу. Вот тогда-то отец прижал карандаш к губам и сказал свое «тсс». Его отец был писателем. Или поэтом. Или писал штуки для театра. А его мать играла в этом театре. Они всегда приходили поцеловать его на ночь, это он помнил, а ведь он был не ребенок.

И вдруг я понял, и мне стало так необыкновенно радостно, так легко. Понял, что его разговоры со мной, уверенность, что я живу в том марте 1940 года, могут значить только одно. Что я, как и он, всегда смогу видеть и чувствовать эти деревья и эту арку, и эти фонари, и эти неровные камни вокруг сада с Екатериной. Все это, включая желтую Александринку с конями, всегда будет со мной, во мне, везде и вокруг. Кони от меня никуда не ускачут. Потому что есть жизнь, и ничего, кроме жизни, и от нее никуда не деться. Просто надо понять, что она совсем не то, что мы о ней знаем. Что из некой точки за стеной о ней можно узнать гораздо больше. И если остановиться, задуматься и узнать немножко больше, то можно легко связать эти измерения, остановить постепенное, медленное, ненужное движение в никуда. Я вспомнил, как это называется – нам объясняли в школе.

Смешное слово “лимб” – это когда ты, например, не хочешь переходить из девятого в десятый класс, или уходить из школы в вуз, или вообще ничего не хочешь. Ну это они так считают, что ты ничего не хочешь. А ты просто остановился и задумался. О чем? О жизни.