Текст: Борис Кутенков
Не стало Дмитрия Бавильского – прозаика, литературного критика, Читателя с большой буквы.
На «Годе литературы» о нём вспоминает Олег Ермаков: «В его облике было что-то от Сократа. Это облик упорного мыслительного процесса, неловко сказано, но, пожалуй, точно. Чердак у него, как говорится, был обширный. Меня всегда удивляла его страница в “Живом журнале”, там практически ежедневно возникали аналитические статьи, да еще с фотографиями. О чем он писал? О книгах, конечно, прежде всего. Но его страстью была музыка…»
На «Горьком» о Бавильском пишет Арен Ванян: «Можно вспомнить по крайней мере две стереотипные роли критика. <…> Дмитрий Бавильский не принадлежал ни одной из этих ролей. Он был писателем и критиком. Он на протяжении многих лет занимался литературной критикой со строгой целью — проверять способность литературы описывать и осмыслять мир. Из-за этого Бавильский-критик нередко скрещивался с Бавильским-писателем. Как есть эстетика ради эстетики, так есть критика ради критики, или метакритика: когда из рецензии вырастает автономный литературный текст, анализирующий мир, то есть происходит сотворчество писателя и критика, — вот каким был случай Бавильского».
На «Текстуре» о значении Дмитрия для культуры говорят Александр Чанцев, Кирилл Ямщиков, Ольга Балла, Александр Марков, Татьяна Набатникова. Александр Чанцев: «Его рецензии, критические статьи были, да, тем, на что я равнялся. Ольга Балла и он. Интервью Димы с композиторами в “Часкоре” и рецензии, “Книжные полки” в “Новом мире” — читал обязательно. Тот случай, когда рецензент — а эта скромная роль тут очень правильна и хороша — знает больше об авторе, книге и вокруг, чем сам автор и его книга. Когда он влюблён безумно в книгу — или же, наоборот, другие чувства имеет, ссорится с ней. И имел такие же глубоко личные отношения ещё с сотней книг, из которых данная конкретная могла вырасти. Такое невозможно сымитировать и повторить. Это пример даже не стиля, метода (он у всех свой, в конце концов), а уровня и планки. Ведь где-то же должна быть идеальная планка и золотой стандарт, он может быть недостижим, неповторим, практически эфемерным даже, то есть любым он может быть, но без него всё остальное начнет сбоить и полетит к чертям…»
Не стало Константина Богданова – филолога, фольклориста, семиотика, историка культуры, доктора филологических наук. Вспоминает Ольга Майорова: «Книги Богданова начинаются, как театр с вешалки, с названий: “Из истории клякс”, “О крокодилах в России”, “Право на сон и условные рефлексы”... И как-то сразу становилось понятно, что скучать не придётся. Эрудитов много, но мало кому удаётся свою эрудицию сделать двигателем доброго дела». Из интервью Богданова: «Можно написать монографию о гомеровском гекзаметре, и она будет намного актуальнее, чем разговоры об истории “Мерседеса” или каких-то “жареных” социальных проблемах. Потому что они ничего не дают об их понимании. А новое обращение к фигуре Александра Македонского вдруг оказывается современным, потому что позволяет понять, как создаются кумиры, тоталитарные идеологии, риторики насилия. И человек, который сегодня прочтет биографию Нерона, может, лучше поймет, почему Сталин стал Сталиным, а Гитлер — Гитлером. И это, по-моему, довольно современно. Умение правильно смотреть в прошлое помогает иногда понять, что происходит вокруг. В сущности, интерес гуманитария к тому, чем он занят, состоит не в воспроизведении старого, а в некотором обновлении того, что и так всем известно. Ясно же, что мир тавтологичен, он равен самому себе. И интересно жить в том мире, который каждый день открывает для тебя какой-то новый поворот сюжета. Так, собственно, и работает современная филология».
В «НГ Ex Libris» Григорий Заславский вспоминает об ушедшем в конце декабря прозаике, мастере Литературного института Анатолии Королёве. «Умер Анатолий Королев. Большой русский писатель. Я всегда так считал, даже больше – считал и продолжаю считать Королева одним из самых изощренных в нынешней русской литературе стилистов, мастере замысловатых сюжетов, сложносочиненных, вычурных, маньеристских надо было бы, наверное, сказать. А может, и постмодернистских, если иметь в виду, как была “завалена” его голова разнообразным культурным “фоном” и “хламом”, похожая на старинную домашнюю библиотеку, где книги стоят в два ряда, а сверху, по горизонтали, на них ложатся те, которым не нашлось места в вертикальном строю…».
Евгений Лесин пишет о поэте и культуртрегере Елене Семёновой (1975 – 2024) и её посмертно вышедшей книге «Над небом живота»: «В аннотации, помимо прочего, сказано: ”Сборник – это двухполюсный дневник: с одной стороны – городские зарисовки Москвы, с другой – интимный лирический голос, который переходит в откровенно эротическую пластику. Тексты соединяют иронию и нежность, урбанистическую конкретику и телесную прямоту. Книга Елены Семеновой звучит как прогулка по городу, которая вдруг сворачивает в личное пространство”…»
«Ревизор» публикует грустное интервью главного редактора «Дружбы народов» Сергея Надеева. «Если не случится чуда, последним бумажным номером “Дружбы народов” действительно станет июльский. Ровно до этого времени мы прикрыты грантом МФГС. В 1939 году в страшных муках тщанием редактора Гослитиздата Аркадия Деева был издан первый том альманаха "Дружба народов". Спустя восемьдесят семь лет в страшных муках… Уловили первую рифму?..».
О ситуации с журналами: «Последние лет двадцать все, без исключения, литературные журналы по большей части (реализация журнала через подписку положения не спасает) существуют за счёт грантовой поддержки государства. Не скажу, что достаточной, но позволявшей сводить концы с концами. Огромное за это спасибо. С годами этот ручеёк скудеет, а подписка падает. Так, в 2025 году грант Минцифры для “Дружбы народов” похудел по отношению к 2023 году на 40 процентов. При растущей инфляции на всё. Во втором номере "ДН" этого года Асель Искакова из Казахстана публикует свой роман “Спасибо, доктор! Дальше – сами”. Ещё одна рифма». О проблемах журнала: «В 2012 году, когда редакцию выселяли из помещения в Доме Ростовых, позиция литературной общественности, бурная поддержка газет и телевиденья дали результат – редакции широким жестом предложил безвозмездно поселиться под крышей фонда “Русский мир” Вячеслав Алексеевич Никонов. Предложение это прозвучало с экрана телевизора и нас ошеломило, – вот какие были тогда возможны широкие политические жесты. Сейчас ситуация кардинально поменялась. И в отношении к литературе, и в отношении к писателям. Из некоторых высоких кабинетов до нас доносится: “Не шумите”».
В Prosodia – стихи Майки Лунёвской:
- увидевший вблизи задевший за живое
- бегущий от всего но прежде от себя
- какое ты внутри железо листовое
- какой другой прилежная семья
- я видела твой сон он был похож на смуту
- а я в своём плыла спокойно и назло
- но главное потом я видела нас утром
- и облако и как оно росло
- как в зеркале в окне ещё стояли двое
- обидеть и обнять обидеть и обнять
- что дерево кричит не видно за листвою
- откуда знаю? как могу не знать?
Ирина Кадочникова пишет о книге Константина Матросова «Свалка манекенов»:
«Человек у Матросова сталкивается с неведомым, с хтоническим, с хаосом, с “той стороной”, он заглядывает за грань: “Я что-то видел подо льдом”, “Но это чья рука?” Чтобы как-то всё упорядочить, автор пытается дать неведомому и страшному название: “Шелухи – это то, что неведомо нам”. Вообще каждое стихотворение в книге имеет название, что тоже прочитывается как попытка упорядочить хаос (сюда же можно отнести и тяготение к твёрдой форме – к жанру сонета). Экспликация бессознательных страхов и в целом обращение к бессознательному (отсюда сквозной мотив сна, ситуация ночного кошмара) – важные аспекты поэтики Матросова…»
В «Лиterraтуре» Иван Родионов обозревает пять книг молодых авторов – Варвары Заборцевой, Анны Лужбиной, Ильи Подковенко, Максима Симбирева, Александра Рязанцева. О книге Максима Симбирёва: «Максим Симбирев — отличный стилист: язык его прозы отточен, отшлифован до блеска. К тому же он очень разный: от безостановочных нервных переходов от первого лица к третьему и обратно в уже упомянутой “Жертве”, причём меняется не только оптика рассказчика, но и степень осмысления им происходящего (от наивности и неподготовленности очевидца до осмысленной рефлексии постфактум), до виртуозного и какого-то гармоничного владения живым уличным сленгом в рассказе “За день”. Паре текстов, пожалуй, несколько вредит их подчёркнутая интеллектуальность и интертекстуальность — впрочем, если вспомнить про условного сквозного “книжного мальчика”, всё закономерно».
В «Звезде» — эссеистические заметки Николая Крыщука о классической поэзии XX века. «Противоречивость категорической позиции Иосифа Бродского для меня очевидна. Недаром я начал главку с провокационного вопроса Карла Проффера. На вопрос «Может ли плохой человек написать хорошую книгу?» Бродский, как мы помним, ответил твердое «нет». К моменту второй встречи он свое мнение изменил: “…причиной тому стали его раздумья о Достоевском: ясно, что он был плохим человеком, но тем не менее написал хорошие книги”».
Павел Рыжков — о курской ссылке Даниила Хармса: «Два курских собеседника стали жертвами войны почти одновременно: как известно, Даниил Иванович Хармс погиб в первую же блокадную зиму от голода. Или от уже непреодолимого отсутствия вокруг, в зарешеченной больничной палате Крестов, “деликатных людей”, необходимых для него не меньше, чем хлебный паек?..».
На «Снобе» литературный критик Кирилл Ямщиков пишет о «Сказках братьев Гримм»: «Мы знаем, что сказочные сюжеты прошли долгий путь от гротеска к умилению и сейчас почти ничем удивить не способны. Тем занятней счищать луковицу, обнаруживая слой за слоем — наблюдая подход к нравственности, менявшийся порой кардинально. Так, почти все истории «Детских и домашних сказок» начинены конкретной, более чем практичной квази-моралью. В лес пойдёшь — опасно будет, лень подруга тени, на чужой роток не накинешь платок, а жизнь пройти, конечно, не поле перейти. Впрочем, эти засахаренные рождественские открытки — лишь одна сторона действия».
