Текст: Татиана Данко
Тема и эстетика русского фольклора вот уже лет 300 интересует исследователей разных сфер: от лингвистов и историков до художников и писателей. Даже кино уже вовсю в этой гонке: то постмодернистские проекты заполонили экраны всех мастей — от большеэкранного «Последнего богатыря» до сериального «Волшебного участка»; то сказки всех мастей — из последнего околорусского «Сказка о царе Салтане».
Баба-яга с Кощеем и прочими лешими и кикиморами уже настолько прочно засели в нашем культурном коде, что мы даже не задумываемся, а откуда они взялись, как жили и выживали и почему до сих пор нам так необходимы. Все мы уже заметили, как сильно они осовременелись: в кино и в огромном количестве современного славянского фэнтези они могут быть ультрамодными и романтичными, неоднозначно психологически травмированными антигероями, эпическими и даже комическими персонажами.
А вот откуда они пришли, как сложилось классическое представление об этом языческом прошлом, наполненном такими емкими образами, которые стали частью массовой культуры, расскажет Федор Панфилов.
- Перед вами — «Охотники за мифами» и «Разрушители легенд», но только про «древнерусскость». И, что самое главное, эта книга не оставляет нас с ощущением, что все, к чему мы привыкли — это обман, а наоборот, после нее ты смотришь на многочисленные фигуры из русских сказок, повсеместно окружающие нас в рекламе и поп-культуре, и восхищаешься — насколько же талантливы были русские писатели, поэты, художники и прочие креативщики, от Ломоносова до «Последнего богатыря».
- Софья Багдасарова, искусствовед, журналист, арт-блогер, автор канала «Shakko: об искусстве»
А я человек простой: вижу рекомендацию Софьи Багдасаровой, ставлю лайк. И вам советую. Тем более это все про наше, русское.
С разрешения издательства публикуем фрагмент, к теме которого недавно как раз и сами обращались.
Фантастическая Русь. От кикимор романтизма до славянского киберпанка. Славянские мифы и фольклор в искусстве и масскульте XVIII–XXI веков
- Федор Панфилов
М.: Бомбора, 2026. – 400 с.
«О мертвецах, о подвигах Бовы» шепотом рассказывает няня непоседливому кудрявому мальчику, который погружается в «сладкие думы». «В глуши лесной, средь муромских пустыней / Встречал лихих Полканов и Добрыней / И в вымыслах носился юный ум» — так в 1816 году писал Александр Сергеевич Пушкин о знакомых с детства сказочных образах. Как поэт эпохи романтизма, Пушкин не остался в стороне от увлечения славянской культурой и поиска национальных корней. «Предания русские ничуть не уступают в фантастической поэзии преданиям ирландским и германским», — утверждал он в письме поэту и критику Петру Плетневу (1831). В 1824–1826 годах поэт находится в ссылке в Псковской губернии, в усадьбе Михайловское (формальной причиной для ссылки стало письмо Пушкина об увлечении «атеистическими учениями»). Там Пушкин записывает со слов няни Арины Родионовны, крепостной крестьянки, сказки и народные песни. Ряд фольклорных сюжетов из «нянюшкиных сказок» он использует в своем творчестве.
По мнению Азадовского, к началу 1830-х годов Пушкин уже относился к фольклору и как поэт, и как ученый-исследователь, и как критик-публицист. Со сказочной Русью связана первая завершенная поэма Пушкина, опубликованная в 1820 году. Источники вдохновения «Руслана и Людмилы» были очень разнообразны. Создавая ее, молодой поэт обращается и к рыцарским поэмам вроде «Неистового Роланда» Ариосто, и к произведениям Вольтера, и к «Истории государства Российского» Карамзина. И, конечно, к сказочным повестям и поэмам XVIII — начала XIX века, особенно «Русским сказкам» Левшина. Ставший хрестоматийным образ говорящей богатырской головы взят из повести о Еруслане Лазаревиче. В «Чуриле» Радищева злой колдун Сумига, похитив Прелепу, приносит ее в «прелестный дом», «полный чудес» и «приятностей», что напоминает эпизод с Людмилой во дворце Черномора. Из «Истории» Карамзина Пушкин заимствует имена Рогдая, Ратмира и Фарлафа. Как мы помним, Рогдай уже появлялся в «Марьиной роще» Жуковского. У Карамзина он фигурирует как «сильный Рахдай». Ратмир, дружинник Александра Невского, упоминается в житии этого князя. У Пушкина он становится «младым хазарским ханом».
Вокруг «Руслана и Людмилы» сразу развернулась бурная полемика, «ужасная чернильная война», по выражению Александра Бестужева. В рецензии «Жителя Бутырской слободы» автор возмущался тому, что видит в современной ему поэме образы из сказок, которые слышал от своей няньки. Воейков в подробном разборе «Руслана и Людмилы» назвал поэму «богатырской», «волшебной» и «шуточной», относя все эти признаки к романтическим. Вначале хваля Пушкина, он негодовал по поводу использования «низких», народных выражений (среди которых оказываются «наездник», «басурман», «занес», «зажмуря», «да там и сел»), неуместных «высоких» слов («очи», «достигла») и «мужицких» рифм. За грубость и чрезмерную близость к фольклору осуждал Пушкина и рецензент из «Невского зрителя»: «В Руслане более грубое простонародное волшебство, а не чудесное, которое составляет сущность поэмы». Как и Воейков, он также увидел в тексте поэмы слишком непристойные и сладострастные сцены, которые пленяют только грубые чувства. В защиту Пушкина выступили писатель Алексей Перовский (он же Антоний Погорельский), историк и публицист Александр Тургенев, ответившие на критику Воейкова. Многие, как Николай Михайлович Карамзин, восприняли поэму скорее снисходительно. Впрочем, так позже оценивал свое раннее произведение, «труд игривый», и сам Пушкин. Бесконечно цитируемые строки «У Лукоморья дуб зеленый...» появятся только во втором издании поэмы, подготовленном Пушкиным в 1828 году. На созданный поэтом образ сказочного края, видимо, повлияли записи фольклора, сделанные им в Михайловском, где, в частности, упоминалось, что «у моря лукомория стоит дуб, а на том дубу золотые цепи, и по тем цепям ходит кот: вверх идет — сказки сказывает, вниз идет — песни поет».
Само слово «лукоморье» встречается уже в древнерусских текстах. Видимо, оно обозначало изгиб морского берега, «луку моря». Как некий причерноморский регион «лукоморье» упоминается в связи с кочевниками-половцами, в том числе в «Слове о полку Игореве». Lucomoria также появляется на западноевропейских картах XVI–XVII веков, но там относится к региону в Сибири. А для русских авторов XIX века это название становится своеобразным обозначением сказочного края. До Пушкина его использует Державин в 1812 году. Героиня его баллады «Царь-девица» бродит «в рощах злачных, в лукоморье». «Там русский дух… там Русью пахнет!» из того же пролога расходится как цитата уже в XIX веке. Но она противоречит логике русских народных сказок. В фольклоре фразу «Русским духом пахнет!» произносят существа, относящиеся к иному, враждебному миру, когда к ним является главный герой, пришедший с Руси. Обычно так говорит Баба-яга (например, в сказке № 102 у Афанасьева). Пушкин же берет маркер иномирности и неожиданно делает его признаком сказочного мира в целом. В исторической балладе «Песнь о вещем Олеге», написанной Пушкиным в 1822 году и впервые опубликованной в 1825 году, важен образ волхва. Это «мудрый старец», «любимец богов», «вдохновенный кудесник, / Покорный Перуну старик одному, / Заветов грядущего вестник, / В мольбах и гаданьях проведший весь век».
Ни в описании волхва, ни в его речах нет намека на осуждение этого персонажа или славянского язычества. В этом смысле Пушкин полностью отходит от древнерусской христианской традиции и трактовок XVII — начала XIX века, представлявших языческих жрецов лукавыми служителями бесовских божеств. Напротив, он показывает мистического служителя древних богов, схожего с поэтизированными фигурами друидов в западноевропейском романтизме. Пушкин вкладывает в его уста слова, полные независимости и достоинства: «Волхвы не боятся могучих владык, / А княжеский дар им не нужен; / Правдив и свободен их вещий язык / И с волей небесною дружен». Баллада Пушкина, скорее всего, вдохновлена пересказом летописного эпизода в «Истории» Карамзина. Волхвы предсказали князю, «что ему суждено умереть от любимого коня своего». Оставив коня, через несколько лет Олег узнает, что тот давно умер. Князь смеется над пророчеством, наступив на конский череп. Но умирает от укуса ядовитой змеи, что выползла из глазницы. Карамзин намекает на то, что вся история является вымыслом, а предсказание — частью фольклора: «Мнимое пророчество волхвов или кудесников есть явная народная басня, достойная замечания по своей древности».
Этот скептицизм отсутствует в произведении Пушкина. В 1820–1830 годах Пушкин создал цикл «Песни западных славян». Для него поэт использовал сборник француза Проспера Мериме «Гузла, или Сборник иллирийских песен, записанных в Далмации, Боснии, Хорватии и Герцеговине», переложив в стихах ряд его прозаических текстов. Интересно, что этот сборник был мистификацией. В реальности Мериме придумал все «славянские» баллады, кроме одной. Другие «песни западных славян» Пушкина основаны на публикациях серба Вука Караджича и материалах, собранных самим Пушкиным в Кишиневе. В число «Песен западных славян» Пушкин собирался включить и «Сказку о рыбаке и рыбке» (1833) как «песнь сербскую». Однако она будет опубликована отдельно в 1835 году. Какой бы русской нам ни казалась эта история, судя по всему, поэт заимствовал сюжет из сборника сказок братьев Гримм. Речь идет о померанской сказке «О рыбаке и его жене», где жена рыбака требует выполнения все новых желаний у чудесной рыбы камбалы. В частности, желает стать папой римским, что нашло отражение в первой рукописной версии сказки Пушкина. Однако история находит параллели и с русской народной сказкой «Жадная старуха», где, правда, нет рыбки
Сюжет народной сказки, послужившей основой для «Сказки о попе и о работнике его Балде» (1830), Пушкин пересказывает в записях 1824 года. В финальной версии скупой поп, «толоконный лоб», нанимает работника по имени Балда. В качестве платы тот просит лишь возможность раз в год дать нанимателю три щелчка по лбу. Чтобы избежать расплаты, поп отправляет Балду собрать оброк с чертей. Но Балда справляется с невыполнимым заданием и отвешивает попу увесистые щелчки, приговаривая: «Не гонялся бы ты, поп, за дешевизной». Антиклерикальный характер не был чужд русским народным сказкам, нередко представляющим священников в неприглядном свете. Однако очевидно, что сказку о жадном священнике и бесе николаевская цензура не пропустила бы в печать в оригинальном виде. Жуковский, все же напечатавший сказку в 1840 году, заменил попа купцом Кузьмой Остолопом «по прозванию Осиновый Лоб». Первоначальная же версия сказки была опубликована лишь в 1882 году.
«Сказка о царе Салтане» (полное название — «Сказка о царе Салтане, о сыне его славном и могучем богатыре князе Гвидоне Салтановиче и о прекрасной царевне Лебеди»), написанная в 1831 году, во многом переосмысляет наследие сказочных повестей XVIII века, но стилистически куда ближе к русскому фольклору. Современные Пушкину критики в основном встретили ее без энтузиазма. «Сказку о царе Салтане» называли скучным подражанием народным образцам, уступающим по живости «Руслану и Людмиле». Настоящая популярность к ней придет уже во второй половине XIX — начале XX века, в том числе в связи с распространением неорусского стиля и увлечением стилизациями в духе русского фольклора. Сказка восходит к разным конспектам Пушкина 1820-х годов. Считается, что она основана на русской народной сказке «По колена ноги в золоте, по локоть руки в серебре», а также некоторых элементах сказки «Поющее дерево, живая вода и птица-говорунья». Однако Пушкину явно были известны западноевропейские сказки на схожие темы, в том числе французские и итальянские. В целом так называемый сюжет о чудесных детях довольно распространен в фольклоре различных народов.
Имена Салтан и Гвидон уже встречались нам на русских лубочных картинках. Салтан (от арабского титула «султан») — имя противника Бовы-королевича. А Гвидоном (вероятно, от старофранцузского имени Ги, итальянского Гвидо) звали отца Бовы. Имя «сватьи бабы Бабарихи», по замечанию Азадовского, Пушкин взял из сборника Кирши Данилова, где она упоминается в одной из песен. Оно также встречается в заговорах, как и упоминание острова Буяна. Царевна-Лебедь в современной массовой культуре может восприниматься как гостья из русских сказок и славянских преданий. Тем не менее она придумана Пушкиным, хотя поэт мог использовать черты разных фольклорных персонажей. В том числе Авдотьи Лиховидовны, чародейки, способной обращаться лебедью, из былины о богатыре Михайле Потыке. Однако в былинах Авдотья Лебедь Белая или Марья Лебедь Белая показана отрицательным персонажем. Царевна-Лебедь же играет сугубо положительную роль и лишена качеств своей былинной родственницы. Тридцать три богатыря (в другом варианте, вошедшем в пролог «Руслана и Людмилы» — тридцать) и «дядька их морской» известны только по конспектам Пушкина и не встречаются в сказках. Образ белки, грызущей золотые орехи, чисто авторский и не имеет отношения к русскому фольклору.
«Сказка о мертвой царевне и о семи богатырях» была написана поэтом осенью 1833 года. В основу сказки Пушкина могли лечь как русские народные сказки, так и схожие истории из фольклора других народов, в том числе сказка братьев Гримм «Белоснежка». А в 1834 году Пушкин завершает работу над «Сказкой о золотом петушке», опубликованной в следующем году. Это произведение никак не связано с русским фольклором. Его сюжет отсылает к «Легенде об арабском звездочете» американского писателя-романтика Вашингтона Ирвинга из сборника «Альгамбра» (1832). А также, вероятно, к немецкому роману «История золотого петуха» (1785) Фридриха Максимилиана фон Клингера. Перед ГЛАВА II 124 публикацией по тексту сказки прошлась цензура, в частности, запретив печатать фразы «Царствуй, лежа на боку» и «Сказка — ложь, да в ней намёк! Добрым молодцам урок».
«Готических» историй с жутковатыми фольклорными сюжетами и образами у Пушкина не так много, как у Гоголя или Сомова. Тем не менее такие мотивы тоже присутствуют в его творчестве. Страшная баллада «Жених» (1825) впервые была напечатана в 1827 году с подзаголовком «Простонародная сказка», от которого Пушкин позже откажется. Белинский, как и ряд других авторов XIX века, считал ее «насквозь проникнутой русским духом». Однако Лотман и Кукулевич выдвигают предположение, что Пушкин взял за основу для «Жениха» сказку братьев Гримм «Жених-разбойник», переделав ее на русский лад. По своей стихотворной форме «Жених» соответствует «Леноре» немецкого поэта Г. А. Бюргера.
Кошмарный сон Татьяны в пятой главе романа в стихах «Евгений Онегин» (эпиграфом к ней служит цитата из «Светланы» Жуковского) населен разными монстрами. Они вполне могли присутствовать и в западноевропейских готических новеллах эпохи романтизма. Но Пушкин добавляет к этой фантасмагории русские детали, называя зловредных духов «шайкой домовых». А в стихотворение «Бесы», впервые изданное в 1832 году, поэт вставляет фразу: «Домового ли хоронят, / ведьму ль замуж выдают?» В 1829 году Пушкин начал работу над пьесой, которую не завершил и оставил без названия. Ее главная героиня — утопленница, ставшая русалкой и теперь мечтающая о мести. Уже после смерти поэта, в 1837 году, пьесу опубликует Жуковский. Завершить «Русалку» первым попробует Вельтман в конце 1830-х годов, затем последуют другие варианты. Наше восприятие фантастической Руси и сейчас во многом формируется под влиянием произведений Пушкина. Что вполне нормально и объяснимо, учитывая, что русскоязычные читатели знакомятся с этими текстами еще в детстве. А образы из поэм и сказок Пушкина уже почти два века бесконечно воспроизводятся в массовой культуре. И все же не стоит забывать, что пушкинская сказочная Русь — вольная стилизация, фантастический мир автора, для которого русский фольклор важен, но остается лишь одним из источников вдохновения.
