Текст: Денис Краснов
А началось всё за несколько лет до этого, и вовсе даже не в Китае – во Франции. В 1922 году парижские «Современные записки» опубликовали первые фрагменты книги писателя-эмигранта Георгия Гребенщикова о мифической старообрядческой деревне Чураевка, возникшей на родных для автора сибирских просторах. Роман в итоге вылился в многотомную эпопею и стал одним из самых популярных произведений в русском рассеянии.
Более того, родившийся литературный топоним вскоре появился на карте… США. В 1925 году Гребенщиков выкупил у прозаика Ильи Толстого (сына Льва Николаевича) живописную, навевавшую мысли о России местность в 75 милях от Нью-Йорка и решил основать селение для русских писателей и артистов, оказавшихся вдали от родины. Созданный на манер общины посёлок так и назвали – Чураевка, или «Русская деревня». Там любили бывать Сергей Рахманинов, Николай Рерих, Игорь Сикорский, Михаил Чехов.
Весть о чудесном уголке России, выросшем на американской земле, разнеслась по разные стороны океана. Долетела она и до Харбина – одного из крупных центров русской эмиграции. Видную роль в культурной жизни этого китайского города сыграл поэт Алексей Ачаир, основавший литературный кружок при местном Христианском союзе молодых людей (ХСМЛ). Также выходец из Сибири, Ачаир вступил в переписку с Гребенщиковым, который поддержал идею земляка назвать творческую студию именем своего литературного детища.
Так возникла «Молодая Чураевка», объединившая многих русских поэтов Харбина. Именно в среде «чураевцев» в полный голос заявили о себе Ларисса Андерсен, Арсений Несмелов, Валерий Перелешин, Николай Петерец, Николай Щёголев и другие авторы. Тон задавал Алексей Ачаир, наиболее известный четверостишием, которое можно было бы вынести в эпиграф едва ли не любой антологии эмигрантской лирики:
- Не смела нас чужбина, не выгнула,
- Хоть пригнула до самой земли,
- А за то, что нас Родина выгнала –
- Мы по свету её разнесли.
Одна из участниц «Молодой Чураевки», Юстина Крузенштерн-Петерец, вспоминала: «Хрупкий, несмотря на свой высокий рост, белокурый и голубоглазый, типичный северянин, Ачаир мало напоминал сибирского казака. Застенчив он был, как девушка, на эстраде Чураевки выступал не так часто, вероятно, из деликатности, чтобы не получалось, что “хозяину” аплодируют в силу его хозяйского положения».
Сугубая тактичность Ачаира проявилась и в 1932 году, когда он спокойно уступил Петерецу и Щёголеву руководство литобъединением, превратившимся из «Молодой Чураевки» в просто «Чураевку». К тому времени Харбин уже оккупировали японские войска и многие поэты предпочли перебраться в Шанхай. Ачаир оставался в Харбине вплоть до 1945 года, когда после входа советских войск в Маньчжурию ему пришлось вернуться в родную Сибирь. Правда, отнюдь не добровольно – в числе пятнадцати тысяч русских харбинцев Ачаира депортировали в СССР. Последовали десять лет лагерей в Воркуте, три года ссылки в Красноярском крае и работа учителем пения в одной из школ Новосибирска.
ОБРЕТЕННАЯ РУСЬ
- Сибирские пашни...
- Кремлевские башни...
- И знойный в песках Туркестан...
- Над русской равниной призыв журавлиный...
- А сердце твердит: – Перестань!
- Зачем себя мучить?..
- Теперь твоя участь –
- мир весь твой велик и богат.
- С тобою в котомке –
- родные обломки,
- будь этому малому рад.
- Что в тайне – то в силе;
- попробуй осилить
- и вытравить жизнью любовь.
- И вижу я... что же? –
- что родину... Боже! –
- имеет на свете любой.
- И ценит, и нежит,
- и реже и реже
- по-русски мне жизнь говорит.
- И бьются в котомке
- немые обломки,
- комочки родимой Земли...
- Но этой весною
- что стало со мною?
- Родился, проснулся я – что ль?
- Не надо мне шири
- в прекраснейшем мире,
- ни призрачных сказочных воль!
- Я – присно и ныне –
- любовь свою вынес
- и сбросил запястья оков;
- свободнее зверя,
- надеюсь и верю –
- в Россию, во веки веков.
- И радуюсь звонко,
- и плачу я горько,
- и сердцем восторженно рвусь
- к тебе, мое солнце,
- к тебе, моя зорька,
- в миру обретенная Русь!
А как сложилась судьба других видных «чураевцев»? Арсению Несмелову (1889–1945) повезло ещё меньше, чем Ачаиру, – в год депортации в Советский Союз он скончался в пересыльной тюрьме под Владивостоком. Николай Петерец (1907–1944), оставшись в Шанхае, получил советский паспорт, но на родину так и не вернулся. Его супруга Юстина Крузенштерн-Петерец (1903–1983) закончила жизнь в США, прослужив там много лет на журналистском поприще. Николай Щёголев (1910–1975) в 1947 году переехал в СССР и работал педагогом.
Наиболее причудливыми, если не считать экзотических приключений Лариссы Андерсен, оказались жизнетворческие странствия ещё одного сибиряка, Валерия Перелешина (1913–1992). Выпускник юридического факультета Харбинского университета, Перелешин оказался одним из немногих «чураевцев», кто прекрасно освоил китайский язык и успешно интегрировался в местную культуру. Там же в Харбине в 1938 году Перелешин принял монашество и вскоре переехал в Пекин для работы в Русской духовной миссии. Начав работать в ТАСС переводчиком с китайского и приняв советское гражданство, в 1945-м поэт оставил монашество. В 1950 году Перелешин предпринял попытку переехать в США, но его выслали оттуда за коммунистическую деятельность.
Поселившись в Бразилии в 1953 году, Перелешин надолго замолк как автор. Новому творческому подъёму содействовала встреча с давней знакомой по «Чураевке», Юстиной Крузенштерн-Петерец. Воспрянувший духом Перелешин занялся переводами бразильской и китайской лирики, издал книгу воспоминаний «Два полустанка» и множество поэтических сборников. Один из них получил название «Три родины», а в одноимённом стихотворении отразился почти весь жизненный путь поэта.
ТРИ РОДИНЫ
- Родился я у быстроводной
- неукротимой Ангары
- в июле, – месяц не холодный,
- но не запомнил я жары.
- Со мной недолго дочь Байкала
- резвилась, будто со щенком:
- сначала грубо приласкала,
- потом отбросила пинком.
- И я, долгот не различая,
- но зоркий к яркости обнов,
- упал в страну шелков, и чая,
- и лотосов, и вееров.
- Плененный речью односложной
- (не так ли ангелы в раю?..),
- любовью полюбил неложной
- вторую родину мою.
- Казалось бы, судьба простая:
- то упоенье, то беда,
- но был я прогнан из Китая,
- как из России – навсегда.
- Изгой, но больше не забитый,
- я отдаю остаток дней
- Бразилии незнаменитой,
- последней родине моей.
- Здесь воздух густ, почти телесен,
- и в нем, врастая в колдовство,
- замрут обрывки давних песен,
- не значащие ничего.
