Текст: Александр Рязанцев (писатель, канд. социологич. наук)
Первые мысли, которые приходят после чтения текстов финалистов «Лицея», – о смерти. По-своему это справедливо: смерть покоится почти во всём, что нас окружает, и игнорировать её так же бессмысленно, как и излишне акцентироваться на ней. Тем не менее при знакомстве с подборкой нет-нет да и столкнёшься со смертью – то напрямую, на фронте, то в загадочном постапокалиптическом мире. Именно смерть объединяет представленные тексты – а значит, и написавших их авторов. Для времён, когда литература фрагментирована на множество групп, жанров и направлений, это удивительно. Есть всё-таки то, что их сближает, – правда, повод для объединения совсем не радостный.
Приведём несколько простых примеров: у Полины Агибаловой героиня сталкивается с возможной гибелью любимого человека, подписавшего контракт на военную службу. У Марии Следевской персонаж обсуждает с дедом его будущую смерть и распределение наследства. В романе Елены Антиповой рассказчик приезжает в деревню после получения известия о смерти родственника. У автора, пишущего под псевдонимом Кирилл Минин, война и непрерывно связанная с ней смерть являются основным содержанием повествования. У Ирины Родионовой смерть встроена в устройство вымышленного фантастического мира (собственно, её роман начинается с похорон) – и попасть в него совсем не хочется. И чем больше читаешь, тем чаще сталкиваешься со смертью. Возможно, это примета времени – или результат его осмысления современными молодыми писателями.
Также отметим схожесть многих персонажей текстов, представленных в финале «Лицея» – часто они не обладают качествами, традиционно ассоциируемыми с героизмом: решительностью, физической силой, способностью влиять на обстоятельства. Это учителя, журналисты, заводские рабочие, аспиранты, пенсионеры, люди без постоянной работы. Их характерные черты — неуверенность, неспособность настоять на своём, склонность откладывать решения. Многие из них не имеют собственного жилья, потому вынуждены снимать квартиру, что не позволяет создать ощущение покоя и стабильности – и это тоже грустная примета времени. Конечно, есть в текстах и настоящие герои – защитники нашей страны, как у Кирилла Минина. Однако мининский доброволец не выглядит защитником с красивой картинки. Он человек, которого накрыло войной, и он не успевает привыкнуть к её темпу, философии и своим ошибкам, понять, что происходит – порой на это просто нет времени. Наоборот, его внимание очень часто сосредоточено на рутине: копании окопов, усталости, невозможности осмыслить происходящее. И тем не менее, он не опускает рук – как и большинство героев «лицеистов».
Последнее, что хочется отметить, прежде чем перейти к кратким характеристикам работ финалистов премии «Лицей» в номинации «Проза», – неторопливость, вязкость ритма и простота языка. Повествование задерживается на повседневных действиях, которые не приближают развязку. Герои переставляют предметы с места на место, смотрят в окно, разговаривают скупо, язык их беден. Диалоги часто не завершаются, реплики обрываются. Проблема может быть поднята автором только для того, чтобы вскоре исчезнуть и затем вернуться через несколько страниц. Почему так? Должно быть, потому, что молодые авторы сегодня стремятся не просто рассказать историю, а зафиксировать внутренние состояния, которые в старом, ушедшем мире остались бы невыраженными. Потому медленный темп и «бытовость» локаций выглядят как инструмент, чтобы выразить смысл – увы, в основном очень пессимистичный.
Можно сказать, что из смерти рождается каждый из представленных романов и сборников рассказов. Но за общими чертами стоят разные интонации, разная степень мастерства и разное отношение к читателю. Одни авторы удерживают внимание за счёт точной детали и честной интонации, другие перегружают текст стилизацией или нарочитой скудностью языка. Поэтому перейдём к конкретным работам финалистов, чтобы увидеть, как эти общие принципы работают (или не работают) в каждом отдельном случае.
Жизнь Таси, героини «фотогеничного романа» Полины Агибаловой «Ракурс» состоит из имитаций: постер вместо моря, игрушечный котик вместо живого, пластиковый свет вместо космоса, ипотека и каршеринг вместо настоящего владения собственностью. Любовь, как выясняется, тоже оказывается ненастоящей. Что, однако, не мешает найти Тасе работу, которая придаст жизни смысл – и не только главной героине. Роман написан простым языком, читается бодро, без усилий, создавая узнаваемые бытовые ситуации и честное изображении того, как люди заменяют реальность суррогатами, потому что с правдой жить слишком трудно. Но сколько ты себя ни обманывай, обман будет делать жизнь хуже – потому рано или поздно, но ситуацию приходится брать в свои руки.
Если у Полины Агибаловой мир героев подменён копиями, то в романе Катерины Гашевой с привлекательным названием «Рыбы и гады» раздвоение совсем другого рода. Внешняя форма романа демонстрирует высокие амбиции: эпиграфы из Фёдора Михайловича Достоевского и Джерома Д. Сэлинджера, отсылки к «Красной звезде» Богданова, названия глав на латыни (без перевода). Читатель готовится к серьёзному, интеллектуальному чтению. Однако по мере погружения в текст это ожидание сталкивается с иной реальностью. Под учёной обёрткой скрывается бытовая мелодрама с фантастическим допущением. Здесь есть смерть (или её подобие), есть герои, не способные влиять на обстоятельства, есть замедленный темп и внимание к бытовым деталям. Однако ключевая проблема романа — разрыв между формой, «высоким стилем» и содержанием с крайне простыми диалогами и жанровой какофонией.
Двойное название текста Полины Крайновой, «Всё ещё здесь / Кенотаф» оставляет впечатление, что автор до последнего не определился, как именно обозначить свой замысел. Содержание же, судя по аннотации, вписывается в общую для финалистов линию: смерть вынесена на первый план и становится двигателем сюжета. Кладбище, где молодые люди впервые встречаются со смертью, мать, ненавидящая живых за то, что её сын погиб, девочка из Узбекистана, которую отец называет убийцей. Все эти линии сходятся в перинатальном центре, где процедура ЭКО связывает трёх героинь с давно умершим юношей. Это самый сентиментальный текст в подборке: он не боится открытой эмоциональности и обещает читателю любовь как итог преодоления боли.
Роман Ирины Родионовой «Дети, рождённые грибницей» претендует на то, чтобы быть антиутопией, хотя такое определение подходит тексту с натяжкой. Это, скорее, вязкая, мутная смесь из «Сталкера», стилистики советской деревенской прозы и пост-апокалиптического хоррора, в которой таится множество странностей: например, один из героев, отец Алексий, «старался избежать греха, но всё же оставался человеком». Это смысловая ошибка: автор путает «оставаться человеком» (то есть быть небезгрешным) с «оставаться безгрешным». Такие неточности встречаются и в других местах. По сути, текст представляет собой странное сочетание узнаваемых жанровых маркеров, которые не складываются в целое: бомбы, «гуманоиды», религия, избы, похороны, дичающие люди со странными именами и плач младенцев из леса. Но нет ясной логики мира и внутреннего напряжения, которое заставило бы читателю поверить в происходящее.
Роман Анастасии Древаль, «Навыки игры в теннис, необходимые в реальной жизни», как и предыдущий текст Родионовой, начинается со смерти, но потом смерть не возвращается (почти). Перед нами либо стилизация под автофикшн, либо подлинный автофикшн – для точного вывода не хватает биографических данных об авторе. Героиня, Полина Воронцова, бросает теннис, поступает на журфак в МГУ благодаря связям отца (его архитектурная фирма «Поле» заодно ремонтирует факультетское крыльцо), играет за университетскую сборную от случая к случаю и вообще существует без какой-либо видимой цели. Она легкомысленна, эгоцентрична, не склонна к саморефлексии. Её мир – это престижное высшее образование, папины деньги, эпизодические спортивные успехи (девяносто третья ракетка мира) и ощущение себя «огромным разочарованием», которое, однако, не побуждает её к действию.
Эпистолярный роман Кирилла Минина «Доброволец», уже вышедший отдельной книгой в редакции «КПД», стал заметным явлением в литературном мире и вызвал большое количество дискуссий – начиная от точности деталей и сравнений с ранними текстами Эриха Марии Ремарка и заканчивая обсуждением его стилистических удач и неудач. На фоне остальных текстов подборки, где смерть и насилие чаще всего остаются фоном или метафорой, «Доброволец» выделяется тем, что сталкивает читателя с ними напрямую. И именно эта прямота, при всех стилистических шероховатостях, делает роман одной из самых интересных работ в коротком списке.
Не менее любопытна и «Поэма будущих пролетарских снов» Антона Ермолина из славного в том числе пролетарскими традициями города Челябинска. Ориентируясь на прозу Андрея Платонова, автор создаёт свой собственный литературный мир за счёт узнаваемого, слегка плавящего мозг языка:
Произведение стартует как производственный роман с мрачной, хтонической атмосферой, а завершается альтернативным апокалипсисом — метафорой итогов ермолинской, довольно странной действительности. Завод, переживший распад СССР и оснащённый импортным оборудованием, фактически мёртв, хоть вскоре и завод переключается на выпуск боеприпасов, когда в небе появляются боевые машины, разворачивается противостояние воинствующих неандеров и «Уродцев». Мир Ермолина, где технологический прогресс соседствует со сновидческим абсурдом, оказывается лишён человечности — в нём, по пророчеству одной из героинь, остаются лишь механизмы да адские атрибуты. Герои стремятся найти позитив – но смерть их не отпускает.
В сборнике рассказов Леры Макаровой «Интима» два десятка рассказов, и почти все они построены на одном и том же конфликте: люди хотят близости, но что-то постоянно мешает. Болезнь, смерть, война, внутренняя глухота — преграда может быть любой, но результат примерно одинаков. Герои находятся рядом, но не чувствуют друг друга, или чувствуют, но боятся показать это. В «Тёплом стане» женщина спасает мужа от мобилизации, но при этом сама собирается уходить к другому – поступок есть, а тепла в душах героев нет, и это типичная для Макаровой ситуация. Героини и герои живут в Саранске, Москве, на Камчатке и в Крыму, ездят в автобусах, работают на овощебазе, снимают хостелы. Никаких героических жестов, зато много телесности: онкология, роды, усталость, старость. География у Макаровой становится пространством для внутренних порывов и поступков, которые, впрочем, не приводят к исцелению. Место не лечит, и дом не становится домом. От этого сборник звучит грустно, но без надрыва – и рассказы воспринимаются как череда тяжёлых, но не проникающих под кожу ситуаций.
В отличие от других текстов «лицеистов», где смерть часто остаётся абстракцией или сюжетным ходом, здесь она дана через конкретные, почти осязаемые детали, которые мало где ещё встретишь: например, запах дохлых кузнечиков. Антипова не боится некрасивых подробностей и не пытается их эстетизировать — это придаёт тексту вес. И при всём при этом «Пыжма» читается на одном дыхании, что в такой плотной психологической прозе встречается не часто. Кроме того, отдельный интерес представляет то, что «Пыжма» написана женщиной, но при этом очень точно передаёт мужскую психологию: иррациональный страх перед братом, который не сделал ничего плохого, но от этого не перестаёт быть страшным; отношение к дому как к чужому месту, даже когда это дом детства; неспособность объяснить свои чувства и склонность к действию без рефлексии. Антипова не делится эмоциями, а описывает ситуации, обстановки и внутренние состояния героев как внешний наблюдатель — через деталь, жест, обрывочный диалог. И потому читатель чувствует то, что хочет передать автор, её опыт становится твоим опытом. Это одно и лучших ощущений, которые может подарить книга.
Закончим романом Марии Следевской «Ксюша», который во многом задаёт общую тональность всей прозы финалистов. Здесь тоже есть смерть (бабушка, дед, говорящий о своём уходе), дом как место, где возникают проблемы, медленный темп и семейные, не самые приятные разговоры. Ксюша – типичный герой произведений финалистов «Лицея»: неуверенная, неспособная настоять на своём, между Москвой и Новгородом. Всё сделано аккуратно, профессионально, без провалов. «Ксюша» не пытается удивить или сломать жанр, но в ней есть ровное, спокойное письмо, которое располагает к себе, оставляя приятное впечатление от честной, выдержанной прозы.
Десять текстов, десять авторов, после чтения которых хочется задать один и тот же вопрос: как жить, когда смерть рядом? Одни прячут её в бытовых деталях, другие выносят на авансцену, третьи пытаются осмыслить с помощью фантастики. Но все они, так или иначе, не делают вид, что смерти не существует. Это и есть главное, что объединяет финалистов «Лицея» в нынешнем году. И, может быть, именно в такой постановке вопроса и есть настоящая примета времени.
