Текст: Борис Кутенков
Одним из главных поводов для обсуждений стала разгромная рецензия Михаила Вистгофа на поэтическую книгу Сергея Кудрина, опубликованная на «Текстуре». В своей заметке Вистгоф, лауреат в номинации «Перспектива» премии «Неистовый Виссарион» этого года, пишет:
«Версификатор Сергей Кудрин, публикующийся под псевдонимом С. К. К., некоторое время назад обратился ко мне с просьбой написать общую статью о его “поэтике” на материале четырех книг. Сначала я не хотел делать этого — его “поэтика” кажется мне пустым и малоинтересным явлением, а сам С. К. К. — придуманным самопиаром стихотворцем. Я не стал бы писать о несуществующем поэте Кудрине, но в последнее время мертворожденное творчество С. К. К. стало собирать положительные отзывы критиков, в том числе профессионалов высокого класса, таких как Лев Оборин или Алексей Порвин, и я считаю необходимым притормозить пустую, но громкую бочку, катящуюся по русскому литературному полю…»
Рецензия вызвала активную полемику как о критериях поведения (асоциальность в общении с критиками, которую многие замечают в Сергее Кудрине), так и об убедительном и неубедительном «отрицалове». В «Дегусте» Михаилу возражает Давид Мктрчян: «Вистгоф путает исторический авангард начала XX века с современными практиками концептуализма и метамодерна. Разумеется, сами по себе несемантические цепочки были известны дадаистам и заумистам сто лет назад. Однако контекст изменился радикально. Если авангард 1920-х годов разрушал синтаксис ради освобождения “самовитого слова”, то С. К. К. работает в ситуации тотальной цифровизации, где язык подчинен алгоритмам, платформам и интерфейсам…»
В «Лиterraтуре» Андрей Пермяков пишет о книге «Веет, где хочет. Где и как жила русская поэзия в 1990-2000 гг.» (сост. Д. Файзов, Ю. Цветков, Н. Николаева): «И тут рискну предложить свою версию. Не претендуя на истину ни в коем случае. В начале десятых очень изменился Интернет. Опять: изложить внятно суть изменений с ходу не получается. И Живой Журнал был продуктом Веб 2.0, и Вконтакт с кучей своих собратьев (в том числе и запрещаемых ныне) принадлежал той же сетевой генерации. А различия очевидны. Вместо дискуссионных площадок, служивших лишь трамплином к оффлайновым встречам, пришли самодостаточные и самодовольные сеточки-секточки. Воплотившие собой тела без органов, машины желания, ризоматичные структуры и всё, о чём мечтал тихо скончавшийся к тому моменту постмодерн. Всемирная Сеть WWW начинала помощницей, а стала командиром…»
На днях не стало Леонида Яновича — основателя и главного редактора издательства «Новый Хронограф». На «Горьком» Максим Батшев вспоминает важнейшие книги и серии, выпущенные им за более чем тридцать лет работы. «Леонид Сергеевич по-своему видел мемуарную литературу. Придуманная им в 2007 году серия “От первого лица: история России в воспоминаниях, дневниках, письмах”, в которой публиковались воспоминания, дневники и письма как известных исторических деятелей, так и малоизвестных людей, пользовалась большой популярностью у читателей и особым спросом на книжных фестивалях…»
На сайте «Сноб» Кирилл Ямщиков продолжает рубрику о великих произведениях прошлого. О романе Замятина «Мы»:
«Если вы читали — или смотрели — хотя бы одну антиутопию, то в каком-то смысле вы читали и смотрели их все. Замятину тут даже повезло. Быть первопроходцем — значит сбрасывать обвинения в надуманности, вторичности, усталости, повторах; значит открывать юность стереотипа, раннюю весну трафарета. Д-503 убеждён в правильности Единого Государства, в его беспрекословной логике, и трудится на радость (умеет ли тот радоваться?). Благодетелю. Проект модернизации человеческого сознания удался, но не полностью: людям всё равно приходится совокупляться, испытывать привязанности и всякое остаточное…»
Об «Одиссее» Гомера: «…если выбирать между двумя книгами, то я бы всё-таки выбрал “Одиссею”, поскольку из неё вышла не только римская дисциплина и гениальность (“Энеида” Вергилия и есть акт запоздалого соперничества, лобовая полемика с сюжетом о возвращающемся домой муже), но и вся европейская словесность. Наша в том числе. Почему? Да, наверное, в силу общей завлекательности, игривости, меньшей зацикленности на стратегии. “Илиада”, воспевшая Ахилла, была всё же поэмой о войне и истории, в то время как “Одиссея” была поэмой о возвращении. И вот тут любопытно…»
Как всегда, много ярких материалов предлагает свежий номер «Знамени». Новый опрос журнала посвящён размышлениям молодых писателей о карьере, славе и успехе. Илья Склярский: «Слава — это параметр силы внедрения себя, который в какой-то момент начинает переходить в параметр слабости. Заставить поверить в настоящего себя слишком многих невозможно, они начнут верить уже в кого-то другого под твоим обличием, и этот переход опасен. Нужно быть готовым до самого последнего штриха точно проявлять именно себя, и при этом не бояться издеваться над собой и предавать себя ради себя же…»
Ольга Ширяева: «Ты делаешь искусство, чтобы кому-то показать, чтобы с кем-то поделиться жизненным и эстетическим опытом, а не для того, чтобы оно пылилось в ящике рабочего стола — поэтому в кокетливость авторов, которые говорят, что пишут для себя, — я не верю. В литературе сложно достичь славы в привычном понимании. Мне скорее важен вопрос достижения профессионального признания, чтобы говорить и быть услышанной…»
Александр Егоров: «Не буду лукавить: раньше я был одержим идеей прославиться. Считал, что войти в историю литературы нужно несмотря ни на что. Казалось, кто-то из великих должен меня благословить, как Державин Пушкина, как Блок Есенина, как Ахматова Бродского (список можно продолжить). И я рассылал свои вирши всем “живым классикам”, чьи электронные адреса находил. Впрочем, не только электронные… В 2018 году я каким-то чудом отыскал адрес Кушнера. Мой товарищ сходил к Александру Семёновичу и передал конверт со стихами. Через несколько дней неоакмеист прислал мне рецензию, в которой обстоятельно объяснил, почему «пока это еще не настоящие стихи, а только подступы к ним…»
Ольга Балла анализирует три книги, так или иначе посвящённые литературной критике. О работе Константина Фрумкина «Аргументы русских литературных критиков»: «Выстроив систему категорий, очертив сеть, в которую русские критики два с лишним столетия подряд пытаются уловить нашу словесность, рассмотрев ячейки и узлы этой сети, автор по ходу дела обнаруживает, что иные узлы ее чрезвычайно запутаны; истоки многих ожиданий и требований — кажущихся, в силу привычности, самоочевидными — прослеживанию не поддаются…» О сборнике статей Евгении Добровой: «Таким образом, есть все основания сказать, что особенный предмет интереса Добровой — даже при том, что она не формулирует этого прямо, как бы ослабляя в своем сборнике концептуальную составляющую, — само усилие раздвигания границ литературы, впускания в нее не бывших прежде возможностей…» О книге Сергея Солоуха: «В отличие от имеющей с ним нежданно много общего книги Добровой, этот сборник выстроен на основе отчетливой концепции, заявленной опять же в самом его заглавии и более подробно проговоренной в открывающем книгу предисловии: “Пары”. Каждый из героев рассматривается здесь не иначе как в паре — с кем-нибудь, а то и с чем-нибудь. Пары эти — не бинарные оппозиции, как можно было бы подумать, члены их не противопоставляются друг другу, но куда сложнее: состоят в некотором неочевидном соответствии…»
Стихи Марины Марьяшиной:
- сырыми досками и крючьями железными
- каким-то бабьим скомканным тряпьём
- на голову навалится отпрянет
- и шепчет что-то в дождь и глухо лязгает
- я говорит елабуга я съем
- и чехию и дом в замоскворечье
- и кольца и германские слова
- я съем тебя и будет рыхлый август
- сквозистый и бездомный киномрак
- пойдёшь помыться в баню всюду кровь
- пойдёшь доить корову пальцы сводит
- посуду станешь мыть обтянет красным
- гусиные ладошечки твои
- ну а пока летай и пой лебёдка
- и петельки в тетради выводи
В Prosodia — Сергей Медведев об известном стихотворении Петрарки в переводе Ивана Крылова: «Первое, что бросается в глаза, – у Петрарки нет никакой Нины, вообще нет названия, просто – 134-й. Присутствие Нины в сонете, видимо, должно было сделать его более русским. Как стрекоза вместо цикады в басне «Стрекоза и Муравей». ‘Стрекоза и Муравей’ — перевод басни ‘La Cigale et la Fourmi’ Жана Лафонтена, у француза не стрекоза, а цикада приходит за помощью к муравьихе, а не к мужчине-муравью…»
«Полка» предлагает путеводитель по детской литературе. Об Александре Грине: «Творчество Грина настолько не соответствовало целям и стилю формировавшейся советской литературы, что к 1930-м его новые книги отказывались печатать, а уже изданные подвергались жёсткой критике. Так было с романом “Золотая цепь” (1925), который отнесли к приключенческой литературе второго сорта. Но эта книга не о приключениях. Она сложна и необычна…» О революционной романтике: «Бляхин первым нащупал эту ставшую важнейшей советскую смычку между литературой и реальностью: культурные образцы призывали действовать напрямую. Обратной стороной была жестокость повести: всё-таки раньше герои-подростки не занимались тем, к чему призывали страницы “Красных дьяволят”. Один из главных мотивов тут — месть. Современные автору критики упрекали его за такое обоснование действий: видимо, они ощущали в этом что-то чуждое социалистическому сознанию. Бляхин рискнул и ещё в одном аспекте, сделав ключевыми врагами махновцев, отношение к которым у советской власти в эти годы было всё-таки не совсем однозначным…»
Лев Оборин о Борисе Житкове : «Один из лучших рассказов Житкова — автобиографическая история о любопытном мальчике Боре, которого страшно интересует пароходик, стоящий у бабушки на полке. Он очень хочет поиграть с пароходиком, но бабушка не разрешает его даже трогать: “Это для меня дорогая память”. Фантазия Бори сооружает вокруг пароходика целую мифологию: конечно же, в нём живут маленькие человечки-матросы, которые не показываются людям на глаза, а поэтому подкарауливать их нужно ночью… Яркий вымысел здесь связан с не менее ярким потрясением, и, пожалуй, лучше всего Житкову удаётся показать, как маленький ребёнок способен идти на хитрости, чтобы добиться своего. Житков в детстве действительно бредил пароходами. Случай, вокруг которого строился рассказ, произошёл в конце 1880-х, когда будущему писателю было шесть лет…»
