
Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
Его просветительские и научные заслуги заслонили для нас его поэзию, которую современники считали образцовой. Ломоносов для нас в большей степени символ научного порыва, чем собеседник.
Он родился в Архангелогородской губернии, в деревне Мишанинской, неподалеку от села Холмогоры, осенью 1711 года. Само происхождение Ломоносова давно стало легендарным: великим русским просветителем и первым поэтом своего времени стал «мужик», сын, хотя и зажиточного, но крестьянина, рыбака, ходившего на промыслы в Белое море. Правда, дед Ломоносова со стороны матери служил дьяконом в сельском храме.

«Восторг внезапный ум пленил»
Ранняя смерть матери, первые книги — «врата учености», общение и споры со староверами, а главное, по выражению самого Ломоносова, «упрямка благородная» — всё это заставило его в 1730 году с рыбным обозом ринуться в Москву.
В Белокаменной, в Славяно-греко-латинской академии, Михайло Ломоносов и заинтересовался виршесложением. Там преподавали первые русские пииты — ученики Симеона Полоцкого. Поэзия считалась украшением учебного процесса, занимательным приложением к азбуке, к грамматическим штудиям. К тому времени Феофан Прокопович и Фёдор Журавский уже воспевали победы Петра Великого. Но, когда в Германии Ломоносов познакомился с немецкой и французской поэзией, опусы российских предшественников для него померкли, в них он отныне не находил ни музыки, ни мысли, одно косноязычие. В Марбургском университете он изучал не только горное дело, математику и физику, но и — самостоятельно — постигал основы стихосложения. Он захватил с собой трактат Тредиаковского «Новый и краткий способ к изложению российских стихов», и существенно дополнил его метод, доказав, что русский язык позволяет сочинять стихи в нескольких размерах, варьируя ударные и безударные слоги, различные ритмы и чередования рифм. Этот способ назовут силлабо-тоническим стихосложением.
Сначала Ломоносов набросал в новом стиле несколько переводов, а потом обратился к жанру торжественной оды, которую сложил звучным ямбом. Нашелся и повод — в 1839 году русские войска под командованием Христофора Миниха заняли турецкую крепость Хотин. Ломоносов, учившийся в Германии, почти не знал деталей этого события, но сложил звучную оду, в которой немало ярких строф, целая батальная панорама, а лучшее в ней — самая первая строка:
- Восторг внезапный ум пленил…
Он твердо знал, что настоящие стихи нужно начинать мощным аккордом. Эта ода считается первым русским силлабо-тоническим стихотворением. Ломоносовский четырехстопный ямб до нашего времени остается основой русской поэзии. Оду, а также собственный трактат «Способ к сложению российских стихов», он выслал в Академию наук. Ее не опубликовали — пока академики получили и осмыслили оду, почила императрица Анна Иоанновна, и стало не до триумфальных стихов.

«Дерзайте ныне ободренны»
Вернувшись в Россию в 1741 году, Ломоносов окунулся в науку. Но в то же время он, по европейским впечатлениям, понимал, насколько важна для просветителя роль придворного поэта. Стихи подчас формируют государственную идеологию — по крайней мере, Ломоносов на это рассчитывал. Многие поэты во все времена восхищались воинскими победами и мудростью государей, но Ломоносов в торжественных одах порой касался оригинальных тем, неведомых другим стихотворцам. Он прославлял просвещение, науки — пылко, горячо, как возлюбленную:
- О вы, которых ожидает
- Отечество от недр своих
- И видеть таковых желает,
- Каких зовет от стран чужих,
- О, ваши дни благословенны!
- Дерзайте ныне ободренны
- Раченьем вашим показать,
- Что может собственных Платонов
- И быстрых разумом Невтонов
- Российская земля рождать.
Здесь всё вдохновенно. За ликующими фанфарами проступает тревога за судьбы русского просвещения… Так звучала торжественная ода 1747 года в честь Елизаветы Петровны. Эти строки стали настоящим триумфом Ломоносова. При дворе ода произвела сенсацию. Саму дочь Петрову он прославлял за то, что «Здесь в мире расширять науки Изволила Елисавет» и за стремление к миру, к «возлюбленной тишине». И это не только комплименты, но и поучение на будущее: поэт показывал, что покровительство наукам в наш век стало залогом величия государя.
Императрица внимала почтительно, старалась проникаться красотой стиха и награждала пиита. Ее захватили бодрые, жизнелюбивые ямбы. Ломоносов был победителем по духу и привнёс в русскую поэзию мажорные ноты.
После этого каждая новая ода Ломоносова или стихотворная надпись к иллюминациям в честь императрицы становилась событием придворной жизни. Бывало, что за торжественные стихи во славу монархини, он, ко всеобщей зависти, получал вознаграждение, превышавшее трехлетнее жалованье академика.

Еще в конце 1750-х Ломоносов создал «Разговор с Анакреоном» — любопытную поэму (в современном понимании) в диалогах. Мораль нехитрая: поэт-трибун побеждает пожилого эротического проказника. При этом Ломоносов переложил на русский Анакреона (своего оппонента!) не без изящества. Но в собственных ответных репликах показал высокий накал гражданственности. И, что было неожиданно, на этот раз он воспевал не монархиню, а страну:
- Изобрази Россию мне,
- Изобрази ей возраст зрелой
- И вид в довольствии весёлой,
- Отрады ясность по челу
- И вознесённую главу…
И свои стихи он считал служением России.
В жанре торжественной оды, которые Ломоносов писал ежегодно, ко дню восшествия на престол императрицы, он достиг совершенства: расточал похвалы, немного поучал, припоминал монархов из прошлого нашей страны, которые с гордостью взирают на дела Елизаветы. Это и Александр Невский, и Иван III, и Грозный, и, конечно, Петр. Репутация «государственного поэта» после смерти Елизаветы Петровны требовала от него гимнов новому императору — Петру III. Это получилось у Ломоносова с натугой: академик не принимал союза с Фридрихом Прусским, которому Петр III отдал все завоевания русского оружия. Зато после скорой гибели императора в оде, адресованной Екатерине II, Ломоносов разоткровенничался:
- Слыхал ли кто из в свет рожденных,
- Чтоб торжествующий народ
- Предался в руки побежденных?
- О стыд, о странной оборот!
- Чтоб кровью купленны трофеи
- И победителей злодеи
- Приобрели в напрасной дар,
- И данную залогом веру.
- В тебе, Россия, нет примеру;
- И ныне отвращен удар.
Екатерина благосклонно приняла отповедь отвергнутому супругу, но Ломоносов не стал ее любимым поэтом. Императрица уважала его вклад и в науку, и в словесность, но для нее академик был «певцом Елизаветы», символом ее царствования.

Чувствуя себя недооцененным, Ломоносов он изменял своей патетической музе, брал в руки лирическую свирель — и тогда выходили печальные стихи о самом себе:
- Кузнечик дорогой, коль много ты блажен,
- Коль больше пред людьми ты счастьем одарен!
- «…» Что видишь, всё твое; везде в своем дому;
- Не просишь ни о чем, не должен никому.
Одно название чего стоит — «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф, когда я ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же». Жалоба сильного человека — редкая нота для поэзии. Он умел отбросить в сторонку помпезные трафареты классицизма, которые сам же (а кто бы еще взялся?) приспособил к русской литературе.

«Но восприял меня Творец»
В детские годы он восхищенно наблюдал за северным сиянием, пытался разгадать его тайну. В Петербурге, уже будучи признанным ученым, установил в собственной усадьбе телескоп и наблюдал за движением планет, подчас совершая открытия. Не только в астрономии, но и в поэзии. таким открытием стало ломоносовское «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»:
- Лице свое скрывает день,
- Поля покрыла мрачна ночь,
- Взошла на горы чорна тень,
- Лучи от нас склонились прочь.
- Открылась бездна звезд полна;
- Звездам числа нет, бездне дна.
Последние две строки — формула всей поэзии и судьбы Ломоносова. Получилось не просто стихотворение «на случай» или астрономическая лекция, изложенная в рифму. «Бездна, звезд полна», — это же и о космосе, и о познании, и о жизни, и о поэзии, и о Боге. Бездна смыслов. Оказалось, что академик в поэзии способен не только на дидактику и высокопарное прославление научных, политических и батальных побед. В «Вечернем размышлении…» Ломоносов много рассуждает о научных проблемах, но в то же время, именно в этом стихотворении он — подлинный поэт, полный сомнений, в природе которых сам до конца не разобрался — и это придает его стихам глубокое лирическое настроение:
- Вам путь известен всех планет;
- Скажите, что нас так мятет?
- Что зыблет ясный ночью луч?
- Что тонкий пламень в твердь разит?
- Как молния без грозных туч
- Стремится от земли в зенит?
Он верит в способности человека всё познать. И это настолько сокровенно для Ломоносова, что читать эти стихи хочется полушепотом. Но его преклонение перед науками только укрепляет веру в Бога — конечно, на свой лад. Познавая мир, он лучше понимает величие божественного замысла и завершает стихотворение риторическим вопросом: «Скажите ж, коль велик Творец?»

Современники, безусловно, числили его первым поэтом России. За красивый слог, звучность, ощущение силы и энергии в его лучших строках. А прежде всего — за ясность образов и идей. Именно этого частенько не хватало даже самым талантливым его собратьям по перу — Василию Тредиаковскому и Александру Сумарокову. Они немало спорили, обменивались эпиграммами. Пожалуй, самая известная из них приписывается Ломоносову: «Сумароков: Ходили ль на Парнас? — Ломоносов: Ходил, да не видал там вас». Тредиаковский считал Ломоносова льстецом и ратовал за более усложненный слог. Сумароков критиковал «архангельского мужика» за излишнюю высокопарность, а в глубине души считал поэзию дворянской привилегией — и свысока поглядывал на конкурентов, даже самых удачливых. В 1743 году они решили устроить поэтическое состязание — переложить стихами 143-й псалом Давида и издать свои опусы без указания авторства. Сборник «Три оды парафрастические» вышел в 1744-м. Читатели признали наиболее гармоничным ломоносовский вариант.
В XVIII веке появился такой жанр — светская духовная лирика. Вольное переложение псалмов с церковнославянского языка на современный в ритмах силлабо-тонической поэзии. Для церковной службы эти псалмы не годились, но они открывали христианские истины дворянам, которые отдалялись от православия и не разбирались в богослужении, а талантливые стихи брали их за душу. Ломоносов вкладывал в свои переложения псалмов особый смысл:
- Меня оставил мой отец
- И мать еще в младенстве;
- Но восприял меня Творец
- И дал жить в благоденстве. —
Поведал Ломоносов в переложении 26-го псалма. Ведь это о судьбе самого Михайло Васильевича, это не столько перевод из царя Давида, сколько исповедь русского поэта.

«Пою премудрого Российского героя»
Темперамент Ломоносова, его дерзкий юмор, сполна воплотились в самом «крамольном» сочинении поэта — в «Гимне бороде» 1757 года:
- Мать дородства и умов,
- Мать достатков и чинов,
- Корень действий невозможных,
- О завеса мнений ложных!..
- Борода предорогая!
- Жаль, что ты не крещена
- И что тела часть срамная
- Тем тебе предпочтена.
Подобно Петру, он связывал с длинными бородами всё худшее, что было присуще дореформенной России — медлительность, чванливость, презрение к наукам. Он высмеял «бородачей» так, что, наш первый император громче всех посмеялся бы над этими куплетами. Конечно, Ломоносов не мог опубликовать эти стихи, которые Синод называл «пашквильными» и даже «еретическими», и все-таки «Гимн бороде» ходил в списках — и его знала вся читающая Россия (например, один из списков сатирического гимна найден в бумагах купца из далекого Якутска). А наказать Ломоносова за эти стихи в конце 1750-х никто не мог: у любимого поэта императрицы имелись высокопоставленные поклонники и заступники.
Но вершина высокого стиля, по иерархии Ломоносова — героическая поэма. Он не сомневался, кто должен стать героем русского литературного эпоса — конечно же, человек, о котором поэт писал: «он бог был твой, Россия» — Пётр Великий, главный враг всех длиннобородых. Пять лет он то и дело возвращался к этому замыслу, но завершил только первые две песни поэмы. Повествованию предшествует величавое начало:
- Пою премудрого Российского Героя,
- Что грады новые, полки и флоты строя,
- От самых нежных лет со злобой вел войну,
- Сквозь страхи проходя, вознес свою страну…
Ломоносов приводит Петра на свою родину — в архангельский край. Потом — на Соловки, где император вступает в спор со староверами. Художники и скульпторы чаще изображали Петра воином, а для Ломоносова он скорее был первопроходец и первооткрыватель — новых земель, преобразований, наук, которые прежде не развивались в Россию.

Во второй песне Петр с войсками движется от Белого моря к шведской крепости Нотебург (наш император наречет ее Шлиссельбургом). В Олонецком краю он примечает признаки руд и целительных вод, а на Волхове замышляет построить Ладожский канал. Есть в поэме и батальные эпизоды — Петр берет крепость штурмом. Песнь завершает ода Елизавете — продолжательнице петровых дел. И мирных, и ратных:
- Елисаветины военные дела
- Как мирные вовек венчает похвала…
Ломоносов считал поэму венцом своего поэтического пути, но это похоже на самообман. По сравнению с его самыми яркими озарениями получилось несколько громоздко и тяжеловесно. Видимо, в те времена академика все-таки больше увлекали точные науки… И все-таки он положил начало традиции, которая в русской словесности оказалась плодотворной. И жанр поэмы, и образ Петра утвердились в нашей поэзии прочно.

Сын гармонии
На похороны Ломоносова, которого провожали в последний путь и вельможи, и академики, явился и его соперник по музе — Сумароков. Сохранились воспоминания, что он тихо сказал Якобу Штелину, знаменитому гравёру и «мастеру фейерверков», указывая на богато убранный гроб: «Угомонился и не может более шуметь!» Штелин ответил мгновенно: «Не советовал бы я вам сказать это ему при жизни».
Ломоносов долго — больше века — был самым «хрестоматийным» русским поэтом. Его оды изучали школяры и гимназисты. Недаром Хлестаков у Гоголя, когда его попросили прочитать стихи, тут же вспомнил ломоносовское — хотя и с ошибкой: «О ты, что в горести напрасно на Бога ропщешь, человек!..» В оригинале — конечно, не в горести, а в гордости. Пушкин — быть может, потому, что лицейские профессора слишком «навязывали» Ломоносова — оценивал его строго: «В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворцев, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты. Его влияние на словесность было вредное и до сих пор в ней отзывается. Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым». Право, не самая справедливая оценка. Уж в чем нельзя упрекнуть Ломоносова, так это в «отвращении от простоты и точности». Сам Пушкин, обращаясь к патетическим мотивам (и в «Кавказском пленнике», и в «Полтаве», и в «Медном всаднике») невольно следовал скрижалям «певца Елизаветы». А главное — в стихах академика всегда правили балом логика и «прекрасная ясность». Пушкин был, по собственному выражению, «сыном гармонии». А это — продолжение ломоносовского направления.








