Текст: Борис Кутенков
26 августа ушел из жизни Петер Надаш. На «Горьком» о нем вспоминают переводчицы Оксана Якименко и Ольга Серебряная, приложившие немало сил, чтобы работы Надаша были доступны на русском. «Но смерть у Надаша всегда связана с памятью, причем не в смысле «памяти о мертвых», а гораздо радикальнее — с вопросом о том, что вообще остается от прожитого, в какой форме оно существует внутри человека и насколько этому внутреннему свидетельству можно доверять. Уже в «Конце семейного романа» (книге, которую Надаш закончил в 1972 году, а опубликовать смог только пять лет спустя) история дана через сознание ребенка, из обрывков разговоров, семейных преданий, непонятных ему политических событий, телесных ощущений и чужих рассказов.
Прошлое здесь не лежит готовым пластом, который можно просто восстановить: оно каждый раз заново возникает из того, что услышано, запомнено, забыто, искажено или не было понято в момент события…»
Отрывок из биографии Евгения Боратынского, написанной Глебом Шульпяковым: «В исследовательской литературе принято считать, что вторая половина двадцатых годов была для Боратынского медленной чередой больших и малых неудач. В соревновании с современностью он как будто шел на шаг позади. Его «Бал» критика встретила прохладно, а «Наложницу» — эту, по выражению самого автора, «ультраромантическую» поэму — и вовсе в штыки...»
В «Знамени» Михаил Эдельштейн вспоминает о критике Александре Агееве (1956–2008). Из предисловия Сергея Чупринина: «Что осталось? Статьи о времени, в какое выпало жить, о литературе, о самом себе, наконец. При жизни Агеева они вышли книгой «Газета, глянец, интернет. Литератор в трех средах» (2001), а посмертно представлены на читательский суд сборниками «Конспект о кризисе» (2011) и «Голод» (2014). Их и сейчас стоит перечитывать — в память о писателе, которого называли «самым ярким критиком своего (нашего) поколения», и в память о времени, которое вроде бы и ушло, но остается с нами…»
В Prosodia Ирина Кадочникова пишет о трёх книгах – Юлия Хоменко, Дмитрия Смагина и Фёдора Сваровского. «Кто герои Дмитрия Смагина? Это и представители самых непоэтических профессий: кладовщик, электрик, лебёдчик. Это и ожившие предметы: кресло, пакет, трактор, барельеф. Это и разумные животные и птицы: обезьяна, вороны, собака, тигр, «общительная белка». Все – акторы, персонажи. Парадоксальность художественного мира Смагина состоит в том, что, с одной стороны, здесь всё происходит в координатах обыденности, а с другой, за счёт иногда совсем незаметных смысловых сдвигов обыденное отменяется: там, где есть поле проявления поэтического, обыденного быть просто не может. Нескучный сад, например, полностью оправдывает своё название, становясь пространством для фэнтезийного сюжета...» (о Дмитрии Смагине).
Сергей Медведев пишет в юбилейной рубрике об Александре Радищеве: «Известно, что Александр Сергеевич набрасывал «Путешествие из Москвы в Петербург» (комментарии к радищевской повести). В 1836 году Пушкин попытался опубликовать фрагменты из радищевского «Путешествия» в своём «Современнике». Не получилось. Очевидно, что Пушкин сравнивал себя с Радищевым. В черновиках «Памятника» (1836) у Пушкина был и такой вариант…»
В «Звезде» Ирина Ронен рассказывает о Нине Берберовой: «Она любила книги и людей, людей и книги. Она любила также славу, успех и молодость. Все, что «нынче в моде», Нина Николаевна Берберова (1901—1993) интеллектуально принимала как проявление современных ценностей, откинувших старые традиционные культурные клише. Быть с веком наравне — один из главных импульсов ее существования. Для нее Ходасевич и другие представители той яркой эпохи всё же относились к прошлому, которое ей удалось увидеть и запечатлеть.
Сама же Берберова справедливо гордилась своей необычайной способностью к адаптации в любых условиях и умению приспосабливаться к современности — от огорода под Парижем во время войны до вождения автомобиля в Америке. Ее страх не столько старения, сколько отставания от современности, от моды мог приобретать комические черты. В одну из наших встреч она, внимательно осмотрев меня (она осматривала почти всех неуродливых молодых женщин), печально сказала: «А я уже юбок не ношу». Ей было тогда за восемьдесят. Когда в нашу первую с ней встречу Омри нас снимал, Н. Н. быстро стала на тротуар, чтобы казаться чуть выше». Николай Крыщук — о Цветаевой: «Увлечения и романы поэтов давно стали не только частью нашего сознания, но и вошли в культурный код. Однако даже после того, как многие стихи Цветаевой превратились в песни, ее жизнь и характер, ее любовные связи по-прежнему воспринимаются с долей отчуждения и моральной подозрительности. Вроде как про героя театральных подмостков: любопытно, интересно, потрясающе, но в дом лучше не пускать.
Это не значит, что Блок, например, Мандельштам или Ахматова будут встречены с распростертыми объятьями. Дело в чем-то другом. Быть может, как раз в культурном коде...»
Кирилл Ямщиков в продолжение своей рубрики на «Снобе» пишет о «Фаусте» Гёте: «Это, тем не менее, лишь одна из возможных интерпретаций шедевра, который давно пребывает снаружи всех измерений: важно ли сейчас жанровое определение? Трагедия, роман в стихах, Lesendrama, мистико-религиозный трактат, Перевод с Ангельского, моралите, зашифрованная автобиография? Ничто из вышеперечисленного. Иоганн Вольфганг Гёте определил метафору культурного восхождения – и начинается это восхождения с простого хулиганского призыва: бросай читать, собираемся на улицах! Чтобы достичь опьяняющей свободы детства, нужно и верблюдом поплеваться, и львом порычать. По настроению и посылу Гёте сильно ближе греку Аристотелю, чем соплеменнику Ницше, потому что не видит в пути к человеку тотального перехода…»
В рубрике от 14 августа – он же об «Аэлите» Алексея Толстого: «Как Толстой показывает Марс? Обыденно. Несмотря на дикие цвета и бушующие кактусы, это примерно та же Земля — с учётом пары-тройки физиологических, экзистенциальных отличий. Далёкая планета, вопреки колониальным ожиданиям, предстаёт не просто упадочным пространством, но пространством забытой, погребённой, исключительной по размаху цивилизации, которая осталась только в поющих книгах, черепках и воспоминаниях. Торопливый, сценарный разбег Толстого уступает размеренной ходьбе. Сцены, где инженер постигает незнакомые ему свитки и шифры, ошеломляют...»
В издательстве «Альпина нон-фикшн» выходит книга «Одорама». Научный журналист Федерико Куксо рассказывает в ней об особенностях человеческого обоняния и о том, какую роль запахи играли в жизни людей в разные эпохи. Автор объясняет, как работает наше восприятие запахов и почему их так трудно описывать словами. «Сноб» публикует отрывок из книги.
Стихи Ирмы Гендернис на «Формаслове»:
- тревога в воздухе как влага
- окно, его пустой флакон
- и сбоку облако как фляга
- подолгу взбалтывает фон
- болтается в своем шатае
- пока не выдрана как зуб
- душа, такая небольшая
- но коренастее чем дуб
Отметим и два проведённых нами опроса – «Культуртрегеры о "молодой" поэзии» для «Формаслова» и опрос поэтов, родившихся во второй половине нулевых, на «Текстуре». Леся Мосеева (2006 г. р.): «Сейчас всё очень зависит от того, кто в каком году пришёл в литературу. Где-то проходит серьёзная черта, которая может разделить людей, родившихся в один день. Например, в «журнале на коленке» есть те, кто всего на пару лет старше, но я чувствую некий разрыв, хотя мне и нравится, что они делают. Ощущение, что они застали те времена в литературе, которых мне уже не увидеть, и это нас разделяет.
Применительно ко всем ровесникам говорить про одно объединение сложно (все в своих кучках), но недавно мы с одногруппниками из семинара А. Василевского (Евгением Ощепковым и Богданом Адамовым) создали поэтическую группировку. Нас объединяет большой интерес к региональному в поэзии, любимые авторы разные, но то, на чём мы больше всего сходимся, — это метареалисты, «Московское время», Ю. Казарин, О. Мандельштам. Конечно, этим не ограничиваются наши читательские интересы, просто это наиболее чёткие точки соприкосновения. А в целом — мы всеядны и считаем, что стихи не должны быть «должны»...»
Миша Маркин (2008 г. р.): «Я не согласен с такой фразой — «времена, мало предназначенные для поэзии». Тут следует вспомнить две мысли Михаила Айзенберга, идущие вместе: о том, что стихи — выяснение того, что такое стихи; о том, что стихи — выяснение того, что такое время. Утверждение «поэзия не подходит сегодняшнему дню» лишь указывает: воздух эпохи успел измениться в составе настолько, что поэзии, определённой десятилетиями назад, становится трудно дышать. Да, эпоха литературоцентризма позади, да, людей волнует иное, и тут мы с вами кивнём друг другу: работа по сопряжению поэзии с нынешним временем ещё не совершена. Однако будет…»
Из опроса культуртрегеров: «В последние годы я фиксирую бо́льшую раздробленность и фрагментарность; именно тексты многих авторов (младшего по отношению к упомянутому выше поколения) представляют собой рассеянный свет, которому ещё предстоит сфокусироваться. Мне кажется, что поэзия как форма коммуникации, как метод социальной сборки для самых молодых пишущих вышла на первый план, и в растущем количестве их проектов мне видится жест гражданский и объединяющий в не меньшей степени, чем литературный. Но я нахожу в этом следствие, с одной стороны, протяжного скрежета времени, на фоне которого мы живём; с другой, своеобразного понимания импульса, данного предшественниками; с третьей, сообщество сейчас относительно широкое, авторов много, критической рецепции немало (то есть внимания к поэзии внутри самого поля; читательского внимания снаружи, по понятным причинам, мало как никогда, а то внимание, что есть, зачастую вызвано внеэстетическими причинами). «Много» и «немало», уточню, для нынешней глухой ситуации, потому что я бы назвал такой диапазон как раз нормальным, то есть это именно то разнообразие, без которого нет и дальнейших высот…» (Марк Перельман, редактор отдела критики журнала «Пироскаф»).
