Текст: Денис Краснов
Зинаида Шаховская. «Моя Россия, переодетая в СССР: Возвращение в родную страну»
- пер. с франц., предисл. и примеч. Д.В. Краснова.
- М.: Содружество «Посев», 2026. — 404 с.
ОЛИМП
Единственные из советских граждан, с кем я встречалась «легально», — это большие лица режима.
Какая странная минута! Множество любопытствующих толпится у входа в Большой театр, ожидая прибытия почетных гостей. Мы с С. поднимаемся по парадной лестнице, наверху нас встречают высокопоставленные советские чиновники.
Среди них председатель Верховного совета Лобанов , председатель Совета национальностей Лацис , министр культуры Михайлов , директор Министерства иностранных дел Арутюнян и другие. Все они прекрасно знают, кто мы и кем мы были. Несмотря на радушный прием, я чувствую себя так, как будто сдаю экзамен. Я пожимаю руки, отвечаю на приветственные слова. Всего несколько фраз — и мне уже делают комплименты по поводу моего «московского» акцента. На самом деле у меня петербургский акцент, но хозяева, очевидно, знают, где я родилась, и делают соответствующие выводы .
Они извиняются за то, что вынуждены на время оставить нас (мы прибыли первыми, и следом должны приехать другие гости), и нас провожают в правительственную ложу.
Мы стоим одни под светом прожекторов, и взгляды зрителей обращены на нас, на красно-золотую, в прошлом — императорскую ложу.
— Как во сне! — говорит мне С.
Это действительно похоже на сон. Колесо истории сделало очередной оборот. Великий князь Сергей Александрович, московский генерал-губернатор, и Великая княгиня Елизавета Федоровна, сестра последней императрицы, сидевшие в этих креслах, уже ушли из жизни, убитые с разницей в несколько лет . Что касается нас, иностранцев в родной стране, то сейчас мы — почетные гости той власти, которая тридцать девять лет назад поставила нас перед выбором между изгнанием и смертью.
Ложа заполняется. Поднимается занавес. Наш визит — всего лишь одно из рядовых событий в международной жизни Москвы.
Все знают о чудесном мастерстве советских танцоров. Однако нас смущает постановка в стиле агрессивного реализма, напоминающая спектакли Шатле периода моей юности. Играют «Медного всадника» Глиэра . Воспетое Пушкиным наводнение несет разрушение на сцене Большого театра. Хлещут мутные воды Невы, рушатся дома, взвихряются сорванные ветром листья, гнутся деревья, тонут танцоры.
На Западе мы уже давно развоплотили все виды искусства, и наше воображение приучено облекать простоту стиля по своему разумению. Здесь же я вижу то, что точно так же видят и другие зрители, все прямо и обоснованно. Какая разница! Публика в восторге, техника усердно имитирует природу.
Я говорю своему соседу Лацису:
— Если бы я была в оркестре, я бы боялась промочить себе ноги.
В антракте в соседнем зале нас ждет фуршет: вино, коньяк, икра, кофе, сладости, сигареты. Впервые я вижу советских и западных политиков лицом к лицу. Значительность последних, в целом, вполне условна. Большинство представителей демократических стран приберегают добродушие для своих избирателей, здесь же ограничиваются нелепым высокомерием. Снисходительность цивилизованных людей, наносящих визит варварам, — вот что просматривается за их вежливостью, минимальной из возможных.
Должна признаться, я сразу отдаю предпочтение простоте и достоинству наших хозяев — несомненно потому, что народный дух мне ближе, чем буржуазный. Грузные, одетые на русский манер, в широких штанах и с квадратными плечами, советские люди отвечают на вопросы гостей с помощью переводчика. Хозяева проявляют радушие, но держатся настороже. Один из них невозмутимо слушает, как какой-то бестактный человек вспоминает свой предыдущий визит в 1937-м, когда он сидел в той же самой ложе рядом со Сталиным.
Я устраиваюсь в уголке с Лацисом. Его репутация мне известна. Это человек, который «очистил» Латвию от всех контрреволюционных элементов. Известно, чтó это значит, сколько за этим смертей и депортаций.
Должно быть, мы ровесники . У него энергичное и приятное лицо, умный взгляд, руки честного человека. Я даже испытываю к нему некоторую личную симпатию.
Я вспоминаю всех бесчисленных мелких тиранов, с которыми сталкиваешься в западных администрациях, промышленности и даже в дипломатии. Кем бы стал господин Х , если бы ему дали право распоряжаться жизнью и смертью, — тот самый господин Х, который сегодня наводит страх на своих подчиненных? Возможно, Лацис — это всего лишь господин Х с необузданными инстинктами.
У меня в памяти до сих пор судебные процессы над палачами, которые я освещала как журналистка после войны. До прихода Гитлера к власти все они были обычными гражданами, мелкими чиновниками, хорошими семьянинами, ухаживавшими за своими растениями и канарейками.
Лацис говорит с легким латышским акцентом, задает мне вопросы. Я не сомневаюсь, что он, как и остальные, знает мою биографию. Не каждый день белоэмигрантку подпускают так близко к хозяевам Кремля.
Таким образом, его вопрос: «Где Вы родились?» — это лишь проверка моей откровенности (или моей глупости). Его взгляд, ставший внезапно профессиональным, превращает синеву его радужных оболочек в лед. Даже если бы я намеревалась ему солгать, никакая ложь не слетела бы с моих уст.
— Я думала, Вы уже знаете, — говорю я. — В Москве.
Лед тронулся, пусть и не вполне, но мы общаемся довольно свободно. Затем подходят другие: Арутюнян, который преподает политэкономию в Московском университете и отлично говорит по-французски, и госпожа Сабурова , приветливая и сдержанная одновременно.
Очевидно, внутренняя сдержанность свойственна не только подчиненным — она распространяется и на тех, кто правит. На ступенях трона, на котором восседают Хрущев и Булганин, осмотрительность обязательна, вплоть до того, что все личные вопросы: место рождения, семейное положение — вопросы, на которые я легко отвечу сама, — вынуждают этих важных деятелей прибегать к уклончивым ответам.
Большая карточка с гербом СССР приглашает нас от имени председателя Совета министров Булганина на обед в Екатерининском зале Большого Кремлевского дворца. Наступает день, когда не без волнения и в большом предвкушении я сажусь в машину вместе с С., чтобы поехать на встречу с преемниками Сталина. С именами, которые предстанут живыми людьми!
Автомобиль выезжает на полосу, предназначенную для официальных лиц. У кремлевских ворот машину останавливает дежурный милиционер. Нас впускают на территорию, где нет ни одного постороннего. Желтый дворец, воспринимаемый как декорация с другого берега Москвы-реки, становится реальностью. Это здание построено Тоном в царствование Николая I на месте нескольких разрушенных дворцов, последний из которых служил резиденцией Наполеона Бонапарта в 1812 г., а затем сгорел. Сегодня это место заседаний Верховного совета. Некоторые из членов советского правительства живут в этом дворце, в нем также можно увидеть рабочий кабинет и спальню Ленина.
Мы входим в большой вестибюль с четырьмя монолитными колоннами из серого мрамора. Великолепие убранства оттеняется отсутствием помпезности. Ни блестящих швейцаров, ни лакеев в ливреях, о которых мне рассказывала еще мама. Небрежно одетые служащие отводят гостей к гардеробу, напоминающему раздевалки в дешевых театрах. Неизвестные фигуры, чьи функции очевидны, наблюдают за нами из углов и дверных проемов.
Дочь политзаключенной, я поднимаюсь по большой лестнице, чтобы оказаться за одним столом с бывшими тюремщиками моей матери. Впрочем, обиды уже позади.
Несомненно, это обстоятельство может позабавить кого-то из тех, кто ждет меня там, наверху. Кто я для этих людей? Уж точно не перебежчица, ведь у моей матери никогда не было советского паспорта: мы покинули Россию с царскими документами. Я — символ побежденного прошлого, что встречается с победившим настоящим. Но, как ни странно, у меня тоже есть ощущение победы. Я выжила, я предпочла родине — свободу. На какие бы жизненные условия ни обрекло меня изгнание, я старалась сохранить его достоинство. Нет, я не побежденная, и я возвращаюсь не с петлей на шее.
Коридоры и залы, которые мы проходим, легко наполняются призраками. Все вызывает их: великолепие двух огромных хрустальных канделябров на площадке, символы воинской славы, колонны Георгиевского зала (одна из них посвящена воссоединению России и Украины), мраморные доски с именами кавалеров Ордена святого Георгия, инкрустированный паркет… Моя мать проходила здесь до меня, в других обстоятельствах… И вдруг, как удар кулака, разбивающего зеркало, — большая реалистическая картина, восхваляющая речь Ленина на III съезде комсомола и напоминающая о настоящем.
Открываются двери в небольшую, обтянутую красным гостиную. Готовые поприветствовать нас люди словно сходят с картины.
Присутствуют все властители современной России, кроме Маленкова . Первое впечатление таково: кто бы они ни были, среди них — ни одного глупца! Они не символ и даже не принцип, как иные из королей, а настоящая и воплощенная сила.
Вот Булганин . Он спокоен и сдержан. Его улыбка очаровательна, но как будто не с его лица. Глаза голубые и холодные, в них нет глубины, но в них утопаешь. Однажды я увижу его рассерженным, и тогда гнев сверкнет искрой ярости и зажжет взгляд на бесстрастном лице.
Огромный человеческий опыт, очевидно, позволяет Булганину, как и большинству его соратников, мгновенно оценить человека, чью руку он пожимает. Чувствуешь, словно тебя взвешивают, рассматривают и пытаются раскусить.
Старую гвардию представляет Каганович , его взгляд недоверчив. Он единственный, кто явным образом отказывается забыть мое происхождение. Мне еще не раз доведется с ним общаться, но мы так и не поговорим с той непосредственной сердечностью (осмелюсь ли сказать — с симпатией?), которая проникла в мои отношения с некоторыми членами Президиума ЦК КПСС и Верховного совета.
Молотов — жалкий персонаж. Маленький, сухой, замкнутый, почти бесчеловечный в своей отвлеченности, это — аскет и святой партии. Он пожертвовал всем, принес ей в жертву свою личность. Мученик святого коммунистического послушания, он безропотно принял расправу над своими друзьями. Он смирился, когда так называемые антиеврейские процессы заставили его расстаться с женой-еврейкой . Он принял ее обратно во время десталинизации, что стало своего рода супружеской реабилитацией вслед за реабилитацией политической. Это человек, которого, не заботясь о его самолюбии, используют для защиты противоречивых позиций в Женеве и в других местах. При этом он равнодушно выслушивает, как западные государственные деятели сражаются с ним с помощью его же собственных аргументов. В тот день я видела в нем робота, которого больше не трогают ни почести, ни унижения. Он был как пустой конверт с постоянно меняющимся адресом.
Микоян , напротив, очень живой. В нем есть восточная утонченность и знание Запада. Невысокий, подвижный, умеющий и говорить, и молчать, он, кажется, слышит и видит все. Амбициозен ли он? Кто его знает. Но, без сомнения, он довольно благоразумен, довольствуясь ролью второй скрипки.
Госпожа Фурцева — первая дама СССР, единственная женщина в Президиуме, большая подруга Хрущева (не зовут ли ее в Москве Екатериной Третьей?) — не лишена обаяния. Своими голубыми глазами, правильными чертами лица и часто появляющейся на губах откровенной улыбкой она напоминает мне красивых тульских крестьянок. Ей уже за сорок. Темно-синий костюм, осветленный плохо скроенной белой блузкой, не скрашивает ее русской полноты. На ней нет украшений, волосы собраны в пучок, в ней нет ни капли претенциозности или вульгарности. Исключительная ли это женщина? Вероятно, нет, но определенно умная, живая, непосредственная.
Имя времен Гражданской войны бьет мне по ушам. Это маршал Ворошилов, председатель Союза . Старость лишила его воинственного облика. Он исполняет обязанности хозяина, но чувствуется, что он отстранился от текущих дел и уже безразличен к ним.
Я узнаю старого знакомого, маршала Жукова , с которым несколько раз встречалась в Берлине. Он беседует в кругу нескольких лиц, и я подхожу к нему, только чтобы пожать ему руку. У него все то же мужественное лицо русского крестьянина, спокойное и серьезное. Глядя на него, думаешь, что он не создан для коварств и предательств. Кумир ветеранов, изгнанный из столицы ревностью Сталина, он теперь снова в Кремле и, бесспорно, оказывает там влияние. Прежде всего, он патриот. Не поэтому ли он коммунист, что и Россия теперь коммунистическая? Армия — в его надежных руках. Говорят, он настроен против Маленкова, так как тот хочет продвигать потребительские товары в ущерб оборонному бюджету. Маленков думает о своей популярности, возможно, даже наивно рассчитывая на повышение уровня жизни. Жуков думает о границах и врагах, угрожающих его родине.
Вокруг так много других людей, что я едва успеваю мельком увидеть их, прежде чем распахиваются двери Екатерининского зала, приглашая нас за стол.
Кто этот таинственный Кириченко , чьи обязанности и значение доподлинно неизвестны? Большой и молчаливый, он держится в стороне от иностранцев. Дмитрий Шепилов , бывший журналист, а ныне — министр иностранных дел. Он говорит без улыбки, очень авторитетно. В его крупном, грузном теле нет жизненности, цвет лица желтый, словно у него проблемы с печенью. Хмурый Громыко не отходит от своего привычного «нет», столь знакомого Западу .
Из молодых также технарь Первухин , худощавый интеллигент с широким лбом и холодным, змеиным взглядом, льющимся из-за круглых очков. Как председатель Государственной экономической комиссии он — восходящая звезда партии. Однако между ним и его возможным успехом стоят большие экономические трудности страны.
Но больше всего меня, конечно, интересует enfant terrible советского правительства — невероятный, поразительный Никита Хрущев. Он кажется выше, чем есть на самом деле. Сегодняшняя встреча, вероятно, не настолько значительна, чтобы возбудить его красноречие, поэтому он менее разговорчив, чем обычно.
И все же это единственный счастливый человек из тех, кого я встретила в Советском Союзе. Его переполняет безмерное ликование. Прошли те времена, когда он отплясывал гопак в угоду Сталину. Сегодня он на вершине мира. Ум и насмешка облегчают его тяжелое лицо, его ноги твердо стоят на почве реальности. Он — персонаж Рабле и Йорданса , он похож на Тараса Бульбу с картины Васнецова , но за этой слегка пародийной внешностью скрываются решительность, энергия, здравый смысл, амбиции и — что опасно для него и для нас — импульсивность.
Обед подан. До того, как войти в Екатерининский зал, я ищу свое место на схеме рассадки. Кто мои соседи по протоколу? Приятно, что справа от меня Арутюнян, чей ум и чувство юмора мне по душе. А слева — генерал Серов . Зная о моей словесной вольности, С. выглядит немного обеспокоенным и между делом шепчет мне:
— Знаешь, кто это? Глава КГБ.
Протокол учитывает все. Преемнику Берии было бы сложно вызвать меня в специально предназначенные места, но сейчас он может допросить меня между грушей и сыром.
Этот грозный человек, чье имя приводит в трепет даже самых честных советских граждан, внешне не выглядит столь устрашающим. Это невысокий, худощавый мужчина с тусклым цветом лица и маленькими серыми глазками под красноватыми веками. Берия был политиком. Мой сосед слева, очевидно, таковым не является. Возможно, назначая его на эту должность, власть имущие хотели заручиться услугами добросовестного чиновника, усердного исполнителя приказов, неспособного ввязаться в политические интриги, которые стоили жизни тому же Берии.
Так о чем же говорила я «между грушей и сыром»? Русские подходы не столь утонченны, как на Западе. Едва официанты налили нам водки, как нетерпение Серова уже начало брать верх. Он впервые допрашивал подозреваемого в такой обстановке, и преимущество было на моей стороне.
— Вы ведь родились здесь, верно?
Этот ритуальный вопрос получает точный и формальный ответ. Я называю улицу, номер дома и дату рождения.
Следуют другие вопросы. Волею случая, в начале этого официального ужина генерала Серова несколько раз срочно вызывают из-за стола. Извинившись, он выходит, через некоторое время возвращается и продолжает допрос.
Когда это повторяется в третий раз, я восклицаю:
— Но с Вами невозможно разговаривать, генерал. Вы задаете вопрос, а потом быстро убегаете записать его в свои карточки!
Арутюнян улыбается в салфетку, а сидящие напротив чиновники отрываются от тарелок и смотрят на меня с беспокойством.
Генерал выглядит огорченным.
— Да нет же, вовсе нет! — протестует он. — Как Вы могли такое подумать? Просто на мне лежит огромная ответственность, мне нужно отдавать распоряжения…
Он делает знак, чтобы нам снова наполнили стаканы. Возможно, ему это нужно больше, чем мне, поскольку он выглядит немного растерянным.
— Раз Вы из Москвы, — продолжает Серов, — у Вас, наверное, есть родственники, с которыми Вы хотели бы снова увидеться?
— Вряд ли у меня есть родственники в СССР, — говорю я. — Их, должно быть, давно расстреляли.
— Но не всех же! — восклицает потрясенный генерал Серов, хотя в моем голосе нет ни капли упрека. — Наверняка ведь кто-то остался?
— Даже если и остался, я не собираюсь никого навещать. Прошло уже сорок лет, у нас нет ничего общего. Нас все разделяет. Я больше не русская, и они, наверное, жутко испугались бы, если бы встретили меня.
Сидящие напротив замолкают, на их лицах появляется какое-то изумление, возможно даже восхищенное, и ожидание, как же дальше развернется эта словесная дуэль.
— С чего бы им Вас пугаться? — вопрошает Серов и галантно добавляет: — Кого бы могла испугать столь очаровательная женщина?
— Но разве советским гражданам не запрещено встречаться с иностранцами?
— Теперь уже нет, — уверяет меня генерал.
Подача осетрины в сливочном соусе на мгновение прерывает наш разговор. Мы выпиваем еще, и я добавляю:
— Впрочем, я даже не знаю их адреса.
— Это не проблема! — восклицает генерал. — Просто назовите их имена, и я в пять секунд найду их. Вот так. — Он щелкает пальцами.
— Не сомневаюсь. Возможно только, узнав, что Вы их разыскиваете, и не успев убедиться в Ваших наилучших намерениях, последние из моих выживших родных умрут от приступа или повесятся со страха…
Никогда еще не была я так рада тому, что настолько хорошо знаю русский менталитет. Иностранные дипломаты порой раздражают и ранят советских людей гораздо менее грубыми словами. То, что я сказала, было, несомненно, ужасно, но это относилось к сфере юмора, характерного для этого народа, и генерал нисколько не обиделся, чувствуя, что за моими словами нет ни злобы, ни личной неприязни. Что до гостей за моим концом стола, то они теперь откровенно веселились, и один из них, сидевший напротив, даже счел нужным извиниться за то, что прервал общение со своими соседями, чтобы лучше нас расслышать. Без сомнения, для них это был совершенно новый и необычайный случай разговора, которому не мог помешать никакой страх, а также откровенности, которую они никогда себе не позволяли.
— Но в конце концов, — восклицает генерал, когда мы поднимаем бокалы, на этот раз с грузинским красным вином, — разве я похож на чудовище?
— Вовсе нет, но Ваши обязанности, если можно так выразиться, деликатны…
Он снова уходит. Насмешливый Арутюнян, похоже, также забавляется.
— Вы ведь Шаховская с рождения? — спрашивает он.
— Да.
Профессор Московского университета, Арутюнян, должно быть, лучше генерала знает о российском прошлом.
— Но ведь были князья с такой фамилией. Значит, Вы — княжна! Что ж, Вы правильно сделали, что приехали в Москву.
Тем временем возвращается Серов.
— С Вами сидит княжна, — сообщает ему Арутюнян.
Генерал повторяет: «Княжна!» — и на мгновение задумывается. Возможно, он впервые встречает княжну и вряд ли может соотнести столь простого и совсем обычного человека, как я, с тем титулом, который рисует ему воображение, с той гордой личностью, которой я должна бы казаться исходя из того, что он слышал об этих врагах народа.
— Я все-таки попрошу Вас, — говорю я, — кое-что сделать для меня. Мой отец умер в Москве в 1918 г. , и мне хотелось бы найти его могилу. По крайней мере, это никому не доставит хлопот.
— Это просто, очень просто. Вам всего лишь нужно назвать имена людей, которые тогда его знали.
Оказавшись все в той же ловушке, я не хочу никого называть.
— Не правда ли, княжна правильно сделала, что приехала в Москву? — спрашивает Арутюнян.
— Разумеется, — тут же отвечает генерал. — Как видите, мы не опасны и не желаем Вам зла. Вам здесь бояться нечего.
— Как благоразумная женщина, — замечаю я, — я воздержусь от суждений, пока не вернусь в свою страну целой и невредимой.
Бедный генерал! Латинская быстрота моих ответов не дает ему времени обдумать свои собственные. И его возражение — это все же признание:
— Отчего же? Мы никогда не трогали привилегированных иностранцев.
Затем он добавляет:
— А прежде всего, почему Вы говорите, что возвращаетесь в свою страну? Вы же русская. Своих корней не меняют.
— Корней — нет, но можно поменять менталитет, привычки, обычаи, способ понимания вещей…
Кажется, это выходит за рамки его представлений.
— Не знаю, почему в Англии, — говорит он мне, — было столько шума, когда я приехал туда готовить визит товарищей Булганина и Хрущева. Можно было подумать, будто я свирепый зверь. А что про меня знали все эти газетчики? В Индии меня тоже фотографировали, как теленка с пятью ногами. Мне даже пришлось оттолкнуть одного нахала, который щелкнул мне вспышкой прямо в лицо.
— Такова цена Вашей славы, — попыталась я его успокоить. — Фотографируют только знаменитостей.
Обед подходил к концу. Мы с генералом прекрасно притерлись друг к другу, и только слегка встревоженное лицо С. на другом конце стола напомнило мне, что это официальный прием и я напрасно решила развлечься. Тем не менее я нашла точки соприкосновения с Серовым. Он не всегда был начальником КГБ, и, хотя я не встречала его в Берлине во время оккупации, он находился там вместе с Жуковым. Таким образом, мы могли поговорить о том времени, когда были в одном лагере. Этот факт был мне на руку, и Серов зачел его в мою пользу.
Мы уже поднимались для тостов, когда один небольшой инцидент впервые (затем были и другие случаи) показал мне, что советские люди обладают врожденным тактом и сердечностью даже без той западной вежливости, которая зачастую предстает не более чем в пустой и условной форме.
Едва прозвучал первый тост — за дружбу народов или за мир во всем мире, без разницы! — как один из почетных гостей сделал неловкое движение и опрокинул бокал, прежде чем поднести его к губам. Нелепый инцидент расстроил этого зарубежного государственного деятеля. Но вслед за этим мы увидели, как Каганович намеренно опрокинул свой бокал и сказал:
— Ничего страшного, надо бы снова наполнить бокалы.
Наконец мы встали из-за стола. Сидевший в центре маршал Жуков собирался проследовать с другими гостями в соседнюю комнату, когда к нему приблизился мой новый — увы, не уверена — друг, генерал Серов, и что-то сказал ему. Жуков остановился и подождал, пока я подойду.
— Итак, майор , — сказал он мне, — Вы больше не узнаёте маршалов?
— Было бы трудно забыть Вас, товарищ маршал. Вы были единственным в своем роде в Берлине, а нас, военных корреспондентов, было так много. Не ожидала, что Вы узнаете меня.
— Военных товарищей не забывают, — серьезно произнес маршал. — Мы сражались за одно дело. Это очень важно и связывает нас на будущее.
Примечания
