Текст: Максим Артемьев
Прошла уже четверть XXI века, но тройка лучших русских детских поэтов не изменилась – Чуковский, Маршак, Михалков. Я понимаю, что иерархия – во многом дело вкуса и привычки, но никакой Хармс или более поздние поэты эту тройку не потеснил. На мой взгляд – подкрепленный, впрочем, статистикой.
О Маршаке я в «Годе Литературы» уже писал. Теперь очередь за Михалковым.
Отношение к нему ныне очень, мягко говоря, настороженное, идущее еще от советского времени, когда зависть менее удачливых совписов к более удачливому была запредельной. Отсюда и все эти обидные клички относительно авторства гимна, и завистливые вздохи о михалковских квартирах, дачах, гонорарах, тиражах, устройстве жены, детей, зятя и т.д. Я же вижу в раннем Михалкове большой и подлинный талант. Никто тогда, за исключением Твардовского, не мог писать так естественно и непринужденно, ни у кого речь не лилась так свободно:
- Кто на лавочке сидел,
- Кто на улицу глядел,
- Толя пел,
- Борис молчал,
- Николай ногой качал.
- Дело было вечером,
- Делать было нечего.
Я отлично понимаю, что это не Пастернак и не Мандельштам, но в том жанре, в котором Михалков специализировался, это и не нужно. Там требовалось иное. И именно как шедевр ненатужности я и воспринимаю стихотворение «А что у вас?», которое опубликовал в газете «Известия» 17 июля 1935 года двадцатидвухлетний автор, сам еще почти мальчик – но уже видно, что редкой талантливости.
Начнем с того, что ответственным редактором «Известий» тогда был не кто иной как Н.И. Бухарин, некогда «любимец всей партии», говоря ленинскими словами, и глава Коминтерна, а ныне бывший и потому опальный оппозиционер. И вот в бухаринских «Известиях» юного Михалкова пригрели, там у начинающего поэта вышли и стихи про Светлану (месяцем ранее), которые якобы прочитал Сталин, после чего отпрыск дворянского рода Михàлковых и пошел в гору (история, очень похожая на судьбу Константина Симонова – оба выходцы из семей «бывших», из одного поколения и одной среды, оба очень рано оказались обсыпанными наградами и попали в номенклатуру от литературы), и классическое «Мы с приятелем вдвоем». Неизвестно – двигал ли лично Бухарин молодого поэта, но в любом случае, на карьере последнего публикации в его газете не отразились, в отличие от Бориса Корнилова и Павла Васильева.
Но почему именно в этом, 166-м номере «Известий», на третьей полосе появились стихи Михалкова? Секрет прост – вверху полосы большая фотография летчика, держащего на руках сына и что-то ему показывающего, а над ними пролетает биплан. Подпись под фото: «Сын ленинградского летчика т. Бурмакова, маленький Женя, явился на аэродром, чтобы посмотреть, как его папа совершает фигурные полеты».
- ...наша мама
- Отправляется в полет,
- Потому что наша мама
- Называется — пилот!
Фотограф, кстати, А. Бродский – отец другого известного поэта. Так пересеклись пути Михалкова и Бродского, еще до рождения последнего.
Теперь, собственно, о содержании. Во-первых, оно пропитано духом модернизации быта москвичей, строительством, как бы сейчас сказали, столичной инфраструктуры. Ведь это время сноса храма Христа Спасителя, прокладки метрополитена, расширения улицы Тверской-Горького. Отсюда и «А у нас в квартире газ! ...А у нас водопровод!» В Москве массовая установка газовых плит началась в 1932–1933 годах в элитных домах новой постройки (в районе Арбата, Остоженки, Кропоткинской набережной). Газ для них производился искусственно из нефти и угля, его объемы были ограничены, а поставки — нестабильны (почему и «А у нас огонь погас»). Газ и вода в квартире в 1935-м воспринимались как чудо. И тут же в стихотворении намек, что чудо было не для всех, а для избранных:
- — А из нашего окна
- Площадь Красная видна!
- А из вашего окошка
- Только улица немножко.
Историки отмечают, что в Доме на набережной самыми престижными считались 1-й и 12-й подъезды, окна которых выходили на Кремль. То есть один мальчик – счастливый жилец Дома Правительства (условный Юра Трифонов), он принадлежит к элите с газовыми плитами и водопроводом в доме, и из его квартиры открывается вид на окрестности Кремля, и он посмеивается над ребенком из «простых», возможно – из полуподвальной коммуналки, из оконца которой видны только ноги прохожих и мостовая.
Другая деталь того времени, требующая расшифровки –
- — Всех важней, — сказала Ната, —
- Мама — вагоновожатый,
- Потому что до Зацепы
- Водит мама два прицепа.
Речь идет не об обычном пассажирском трамвае. В тридцатые годы в Москве существовала развитая сеть маршрутов грузового трамвая. Ночью специальные открытые трамвайные платформы развозили дрова и уголь от крупных складов и вокзалов к фабрикам, больницам и крупным домоуправлениям, у которых были свои подъездные пути. И часто использовали не одиночные вагоны, а составы, например, четырехосный моторный вагон с двухосным прицепом или, наоборот, двухосный моторный с четырехосным прицепом. А перед этим упоминаются погасший огонь и дрова. То есть мама Наты важна как доставщик топлива.
«Грузовик привез дрова» – хвастовство статусных детей продолжается. Простым людям дрова привозили на конных подводах, редкие грузовые автомобили обслуживали редкие элитные дома.
Ведущая тема стихотворения – тема женской эмансипации. Это, в общем-то, понятно. Но кое-что тоже требует пояснений. «Мама — летчик? ...Мама — милиционер!» – действительно необычно. «Инженеры» – по позднесоветским понятиям банальность, хотя в середине 30-х женщины-инженеры были редкостью.
- А у Толи и у Веры
- Обе мамы — инженеры!
Но «мама — повар!» – что тут такого сенсационного, чтобы с восклицательным знаком? И далее эта мама-повар ставится в один ряд с доктором (надо понимать, что что у Михалкова это тоже про женщину) и учительницей.
Надо просто не забывать, что в советское время малая оплата и непрестижность профессии привели к тому, что прежде сугубо мужские занятия (парикмахеры, юристы, многие врачебные специальности) стали по преимуществу женскими. Я лично впервые постригся у мужчины-парикмахера лет в тридцать. Но в 1935-м мама-повар была редкостью, поскольку до революции все профессиональные повара были мужчинами. Разумеется, имелись стряпухи, но они проходили по низшему разряду.
- — Разве плохо быть портнихой?
- Кто трусы ребятам шьет?
Под «трусами» здесь понимается то, что сегодня называется «шортами», а вовсе не нижнее белье. Рубеж 20-30-х годов – время усиленного насаждения «трусов» как повседневной летней одежды детворы. Так что когда мы читаем в другом известном стихотворении Михалкова:
- Трусы и рубашка
- Лежат на песке.
- Упрямец плывет
- По опасной реке.
– вовсе не надо думать, что герой, упрямый Фома, плавал голышом.
В известинской публикации мы не находим известной строфы –
- — Мы гуляли по Неглинной,
- Заходили на бульвар,
- Нам купили синий-синий
- Презеленый красный шар!
А ведь это шедевр михалковского сюрреализма, тонкого понимания детских психологии и языка. Именно дети способны на такие фантастические неправильности и алогичности, которые, говоря пушкинским языком, представляют собой «смелую поэзию».
- — А у нас сегодня кошка
- Родила вчера котят.
- Котята выросли немножко,
- А есть из блюдца не хотят!
Ребятам побыстрее хочется начать самим кормить котят, и они не хотят ждать, когда те подрастут на самом деле, а не в их воображении. Тут Михалков опять схватывает суть детского мышления. Но нет в публикации и самых известных строк –
- Дело было вечером,
- Делать было нечего.
И их завершающего варианта, где «делать» заменяется на «спорить». Возможно, редактору строки показались излишними и бессмысленными – напомним, стихотворение печаталось на третьей, вовсе не лирической, полосе, вперемешку с «сообщениями с мест» об урожае и т.п. Так что стихи требовалось ужимать. Это сейчас мы понимаем, что в этих наипростейших строках и кроется волшебство поэзии.
И в связи с этим возникает и другой вопрос, давно мучающий меня. Как понимать строфу –
- — А у нас огонь погас —
- Это раз!
- Грузовик привез дрова —
- Это два!
- А в-четвертых — наша мама
- Отправляется в полет,
- Потому что наша мама
- Называется — пилот!
Почему раз, два, и сразу четыре? А что третье? Тут возможны два объяснения. Либо редактор, урезая строки, что-то вырезал, либо это преднамеренный ход Михалкова – в развитие все той же детской нелогичности, когда ребенок, торопливо перечисляя, теряет цепочку счета, и со второго пункта перескакивает на четвертый. Если бы дело шло о сокращении под газетные лимиты, то тогда бы можно было восстановить пропущенное при последующих публикациях, как и отмеченные строфы. Но раз Михалков этого не сделал, значит... Значит либо ошибка умышленная, либо он потерял исходный текст, либо просто забыл про пропуск.
В первой публикации есть и еще ряд отличий. «Кто-то вышел на чердак», вместо «Кот забрался на чердак». «Вдруг сказал», а не «Тут сказал», «Мамы всякие нужны», а не «Мамы разные». Как видим, правки чисто стилистические, которые даже трудно проинтерпретировать, за исключением чердака, на который действительно трудно «выйти», это же не балкон и не мансарда. Но заметим, как тонко поменял Михалков – «кто-то» на «кот», сочетание «к-т» сохранилось. И, кстати, «Галка села на заборе». Почему не «забор»? Зачем предложный падеж вместо винительного? У автора просто не влезло в размер правильное для нас сейчас «галка сидела на заборе» – или за 90 лет русский язык действительно поменялся?
«А что у вас?» – стихотвореньице внешне незамысловатое, но полное примет своего времени. Прошло меньше века с момента его первой публикации, но для сегодняшних детей (да и взрослых) оно при внимательном чтении превращается в увлекательную головоломку.
