Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Новый Пелевин

Глава из дебютного романа петербургского автора, продолжающего традиции не только московского однофамильца, но и «петербургских фундаменталистов» и парижанина Бориса Виана

Текст: Михаил Визель/ГодЛитературы.РФ
Фото из аккаунта «Вконтакте» Александра Пелевина (comrade_wolgast)

Выпускать в 2016 году на русском языке роман под фамилией Пелевин — не только беспроигрышный маркетинговый ход, но и большая ответственность. Даже если это твоя настоящая паспортная фамилия. 27-летний петербургский поэт, журналист, большой любитель исторических реконструкций невольное бремя своей громкой фамилии вполне выдерживает. Это совсем другой Пелевин — не московский, а петербургский. Не только по месту рождения и действия его дебютного романа, но и, что гораздо важнее, по ощущению. Все его герои — устроившийся ночным смотрителем в необыкновенный «музей пыли» юноша Петр Смородин, его наниматель Грановский, некогда живший в этой самой квартире поэт Юлиан Фейх (собственно, «музей пыли» — это его мемориальный музей), его друг-телеведущий Каневский и даже кот Мюнхгаузен как бы двоятся и имеют не совсем четкий контур, как и всё в этом необыкновенном городе, Петербурге-Ленинграде.
Действительно — это совсем новый Пелевин.
P.S. Cтихи в романе Юлиана Фейха имеются.

Фрагмент романа предоставлен издательством «Пятый Рим».

Александр Пелевин

ЗДЕСЬ ЖИВУ ТОЛЬКО Я
Роман

Глава первая

Пелевин_Здесь живу только я

Красноармеец Петр идет в гости.
Постаревший от осени дворик, пропитанный затхлостью палой листвы, молчит и слушает ночь. Уже не горят фонари, только матовый свет занавешенных окон разбавляет собой темноту. Темнота здесь настолько плотна, что в ней увязают ноги и мерзнут пальцы. Это один из тех ленинградских дворов-колодцев, где так легко заблудиться, перепугать все адреса и забыть, с чем пришел. Их сотни, таких одинаковых, связанных между собой лабиринтами арок, длинных, почти как туннели метро; и если дожди бу- дут длиться так долго, что эти колодцы заполнит вода, она безнадежно заблудится в тщетных попытках добраться до самого верха и выйти на крыши.
Не видит Петр номеров домов — они густо замазаны белой краской. Он с трудом вспоминает путь к подъезду и движется наощупь, хватая замерзшей рукой шершавые стены. И руки его, красноармейца Петра, такие же крепкие, как и стены, жилистые, с пожелтевшими пальцами, навсегда впитавшими запах папирос. Когда он протирает глаза от набившейся в них густой темноты, в этих глазах остается и желтизна его пальцев, потому что зрачки его — чистые кошачьи огни. Лицо, обтянутое грубым пергаментом кожи, напряглось вздутыми желваками, и мокрые волосы из-под буденовки хищно вползли на упрямый, изрезанный мыслями лоб.
Дверь перед ним опечатана желтой казенной бумажкой — вот оно. Чуть выше бумажки — небрежная надпись, белым по темно-бордовому:

ЗДЕСЬ ЖИВУ ТОЛЬКО Я

Петр срывает бумажку и осторожным движением тянет дверь на себя — тогда темнота из подъезда, еще более плотная и густая, чем во дворе, рвется наружу и заливает лицо, попадает холодными брызгами прямо в глаза, набивается в ноздри, остается чернильными пятнами на серой шинели. Петр откашливается, протирает глаза и нерешительно делает шаг вперед.
Нога его туг же приобретает мягкость, свойственную обычно плюшевой игрушке, и зависает в трех миллиметрах от туго натянутой нитки. Похоже, что это растяжка, думает Петр. И действительно, рядом он видит связку желтопузых лимонных гранат. Стоит задеть эту нитку — и тут же они взорвутся, забрызгав Петра своим едким и липким соком. Медленно и боязливо перешагнув растяжку, идет Петр дальше, к следующей двери. Он разгоняет рукой темноту и успевает прочесть такую же небрежную надпись:

Я

С минуту он молча стоит, уткнувшись глазами в эту огромную букву. Сдуваются желваки на лице, и твердо сдвинутые брови расплываются в нерешительности, и кожа лица вдруг становится мягче.
Стоп. Куда я иду?
И после этой нежданной мысли он чувствует, как внутри черепной коробки ползет, извиваясь и дергаясь, перебирает бесчисленными своими ножками от затылка к макушке, нервно пошевеливает длинными усиками что-то скользкое и холодное. Это страх. Петр понимает, что забыл, к кому собирался в гости — да и это уже совершенно не важно. Важно унять это ползающее внутри головы насекомое, чтобы сердце стучало не так быстро и чтобы не дрожали руки, растерявшие свою былую твердость.
Еще одна многоножка проползает вдоль позвоночника, а третья свернулась тугим и колючим кольцом в животе.
Растерянно дергается правое веко.
«Надо стать самому этим страхом, чтобы его победить», думает Петр. «Врут, что у страха глаза велики; у него и вовсе нет глаз, он слеп, и единственное, чем он чувствует окружение —длинные усики на голове. Надо стать темно- той, и тогда смогу видеть сквозь стены».
Он пытается стать темнотой, глотает ее, набирая полные легкие; и тогда его ноги вдруг исчезают, а деревянные пальцы перестают шевелиться. Он сползает по стенке вниз, туда, где оседает вязкая черная масса — и вскоре она становится теплой, как стоячая вода в середине июля. Петру становится хорошо и удобно, тело его вытягивается, становясь длинным и гибким, и ног у него теперь больше в несколько десятков раз. Он шевелит усиками; тогда впереди расступается непроглядная ночь, и ее цвет превращается из черного в серый, обнажая сырые костлявые стены. Он ползет по коридору к следующей двери и на ней видит корявую надпись, выведенную все той же рукой:

ПОЛЕЗНЫЕ МНЕ ЛЮДИ

Забавный человек, бесполезных людей он бы сюда не поселил.
Из-за этой двери доносится чей-то бормочущий голос. Отлично, думает Петр, там кто-то живой — а значит, я смогу подкрасться к нему в темноте и проникнуть через затылок внутрь, о да, в нем будет тепло и уютно, и пусть ему будет так же страшно, как мне пять минут назад.
И он ползет к двери — сначала по полу, потом по стене, а затем переползает на потолок, чтобы можно было атаковать жертву сверху.
Он проползает в тесную щель между дверью и потолком.
Темноты больше нет, и он видит чистый, неестественно ярко освещенный коридор. По нему идут четверо — один впереди, еще трое сзади, и тот, что впереди, идет робкими нерешительными шагами. Кажется, ему страшно. Очень страшно. Сзади раздаются другие шаги – ровные и твердые.
Петр ползет вперед, к этим людям. Ему кажется, что, увидев его, этот человек попросту умрет от страха. И ему нравится думать об этом.
И в тот самый момент, когда человек замечает его, где-то наверху раздастся телефонный звонок. Нa кровать прыгает кот, и его мокрый нoc начинает исследовать щеки Петра.
На долю секунды перед тем, как открыть глаза, он видит свое настоящее лицо — оно такое мягкое и тяжелое, с ровным овальным подбородком, бледноватой и гладкой кожей, большими глазами цвета пасмурного неба; и небо в окне действительно пасмурное, только его наполовину закрывает наглая и самодовольная кошачья морда.
Вновь закрыв глаза, Петр вызывает перед внутренним взором последние кадры cна, чтобы увидеть его продолжение. Но кот так настойчиво топчется по его телу, будто заявляя, что ничего хорошего там больше не покажут и пора все же вставать. Пожалуй, кот прав, думает Петр. Действительно надо вставать. Забавно бывает, когда коты знают распорядок дня своих хозяев лучше, чем сами хозяева. Особенно если этого распорядка как такового нет.
Кровать долго не хотела выпускать Петра из своего тепла. Едва откинул он одеяло, как мелкие гусиные мурашки, забегавшие по коже, отчетливо дали понять, что теперь будет холодно.
Надо вставать.
Он уселся на край, дотянулся ногами до тапочек и посмотрел в окно. Его звали Петр Алексеевич Смородин. Он жил один. О том, что сегодня день его рождения, он вспомнил не сразу.
Кажется, еще вчера, когда он заснул, было лето. То есть уже не совсем лето — то был теплый солнечный сентябрь желто-зеленого цвета. А теперь цвет исчез, как будто заснул вместе с ним, Петром, да так и не проснулся.
Стрелки настенных часов, видимо, тоже еще не проснулись — вялые и сонные, они беспомощно висели, указывая на четыре часа дня. Смородин стоял у подоконника и курил, уткнувшись взглядом в помятое октябрьское небо. Дождь расчерчивал прозрачной полоской окно и монотонно стучал по стеклу. Окно выходило на двор; Петр жалел, что этот опостылевший вид нельзя переключать, подобно каналам в телевизоре. Все та же детская площадка с недавно покрашенными в зеленый цвет скамейками, все та же кирпичная дорожка, все те же деревья, листва на которых еще не успела окончательно закоченеть и свернуться в усохшие твердо-коричневые трубочки. Возле качелей сидела собака, она мокла под дождем и уныло завывала своим противным голосом. Ей почему-то не приходило в голову спрятаться под скамейку — впрочем, собаки глупы.
Собаки глупы, радостно поддержал эту мысль кот и вспрыгнул на подоконник, дабы дать Петру возможность почесать его за ухом. Вдоволь насладившись процессом, он спикировал на пол и отправился в кровать с целью досматривать за Петра его сны.
Кота звали Карл Фридрих Иероним фон Мюнхгаузен.
Умывшись, Смородин прошел в кухню. На подоконнике он обнаружил недопитую бутылку красного вина. Забрался с ногами на диван, схватил бутылку и сделал несколько глотков.
И тогда в его мозгу проявилась двумя отчетливыми цифрами первая за сегодняшнее утро здоровая мысль, а вместе с ней на кухню вбежал кот.
«Двадцать пять», — подумал Смородин.
— Двадцать пять, — повторил он вслух и отпил еще вина.
Кот запрыгнул на диван, глаза его забегали от Петра к бутылке вина и обратно.
— Мне двадцать пять, — снова повторил он. — И с этим надо что-то делать. Ты согласен со мной. Карл? Кот наклонил голову влево. Пожалуй, с сегодняшнего дня, — Смородин сделал еще один глоток,— я начну новую жизнь.
В глазах Мюнхгаузена появилось истинно кошачье выражение удивления и скепсиса.
— Да-да, не смейся, новую жизнь. Смородин поставил бутылку на стол, откинулся на спинку дивана, обхватив руками колени и снова заговорил:
— Больше никаких ночных бдений. Ночью спать, утром просыпаться. Да-да, именно утром. Никакого алкоголя в одиночестве. Никаких поблажек собственной лени. Найду нормальную работу и буду зарабатывать нормальные деньги. Никакого нытья по Сонечке. Ты, дорогой мой. больше не услышишь от меня ни слова об этой даме.
Если б коты умели хохотать во весь голос. Мюнхгауэен так бы и сделал. Но он только лениво повел ухом и прикрыл глаза.
– A c первой зарплаты… — Смородин задумался, — я куплю себе новый костюм. Как у Каневского. Интересно, придет ли он сегодня? Вроде бы я приглашал его вчера.
Во дворе снова послышался собачий лай. Смородин выглянул в окно: собака приставала к толстой даме, которая несла из магазина два огромных пакета. Дама пыталась отбиваться и громко ругалась.
— Или позавчера?
Oн посмотрел на кота словно ждал от него ответа.
Но вместо ответа из коридора послышалось наглое карканье дверного звонка. Смородин пожалел, что под рукой нет рогатки, иначе он охотно прибил бы не вовремя залетевшую сороку. Звонок раздался еще раз — уже протяжнее и громче, явно стараясь привлечь к себе излишнее внимание. Смородин вздохнул, накинул на себя рубашку и пошел открывать.

21.10.2016

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ