Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.

Все мы какие-то

25 июля исполняется 86 лет со дня рождения Василия Шукшина

Трудно поверить, что Василий Шукшин прожил всего 45 лет — настолько много успел он сделать. И что его нет с нами уже больше сорока — настолько узнаваемы его герои, настолько успешно развиваются намеченные им линии, кинематографическая и литературная. Мы попросили поделиться своим мнением одного из писателей, успешнее всего развивающего шукшинские традиции в современной литературе, — лауреата «НацБеста» Сергея Носова.

Текст: Сергей Носов, для портала ГодЛитературы.РФ
На фото: Василий Шукшин/www.stihi.ru

Помните, в рассказе Шукшина «Хахаль», командировочный Костя Жигунов переживает «стыд и бестолочь» прошедшего вечера? Речь сейчас не о том, что случилось (скорей, не случилось), а о том, что ему приходит мысль в голову: «Все мы какие-то». Костя эту мысль (сказано) «не додумал». Но что же тут додумывать, когда этим уже сказано все?

«Все мы какие-то» — фраза ни о чем, и вместе с тем — всеобъемлющая.

Какими бы эпитетами ее ни удлиняли, все уточнения будут лишь уводить в сторону. В сторону от «нас». Не какие-то мы конкретные, а «все мы какие-то» — вот такая смыслообразующая неопределенность.

Многие герои Шукшина, каждый в своем положении, могли бы сказать то же: «Все мы какие-то», — и не надо было бы добавлять ничего. А попробуйте перевести на другие языки — все пропадет.

Впрочем, чтобы посмотреть на то же сторонним взглядом, необязательно быть иностранцем. У «нашего» даже лучше получится.

Некто в шляпе (рассказ «Чудик»), угрюмый человек из очереди, изрекает по случаю: «Да, да… Они такие теперь». Знакомая ситуация — товарищ обособляется. Не «мы», а «они». «Они» и «теперь». А какие «такие»? Да такие. Какие-то. Все то же.

Надо полагать, он не «такой».

А вот Василий Егорыч Князев, с которым «постоянно что-нибудь случается», один из тех, кого с легкой руки самого Васиилй Шукшин и Георгий Бурков в фильме "Печки-лавочки"Шукшина (вернее, жены героя) стали называть «чудиками», — думает он: «Да почему же я такой есть-то?»

Вот: «Да почему же я такой есть-то?»

Первый раз нам дано прочитать эту горестную мысль героя, когда он по какому-то внутреннему правилу своему — и вопреки всем жизненным обстоятельствам — не может, ну никак не может позволить себе признаться, что пятидесятирублевка, найденная им на полу в магазине и с эффектной прибауткой положенная на прилавок — на видное место, как выясняется, его собственная… И второй раз — когда вызвал очередной приступ ненависти у своей снохи, не оценившей сюрприза: разрисовал, желая ей угодить, коляску ребеночку (это в гостях-то у брата).

Дважды — в пространстве одного рассказа — задается этим вопросом герой. Дважды и одинаково, слово в слово, с одинаково вымученной инверсией, выражающей всю безнадегу: «Да почему же я такой есть-то?»

«Все мы какие-то» — могло бы на это случиться ответом, только вряд ли утешил бы героя ответ. Где ж тут «все», когда все не такие, как я?

Но даже не выходя за рамки рассказа «Чудик», присмотревшись к его мелькающим персонажам, заметим, что все они не лишены, скажем мягко, своеобразия. Ну вот, например, важный пассажир, демонстративно отказавшийся пристегнуться в полете и потерявший вставную челюсть. Или сам пилот, посадивший самолет в картофельном поле. Он, как сказано, «промазал». Вышел из кабины и проходит по салону, огрызаясь на пассажиров. Получается, что Василий Егорыч-то, Чудик наш, в полете не без причины робел, а мы над ним уже посмеялись… Брат его, старший, а стало быть, скорее всего, побывавший на фронте (Чудику 39, а рассказ 67-го года), — он теперь безвольный подкаблучник, тоскующий по любви, вспоминает с внезапной радостью за рюмкой водки, как в детстве зацеловывал младшего до синевы, пока не вмешивались родители. Жена брата — живое воплощение воинственного благоразумия, идеал которого явлен ей в среде ответственных работников: она буфетчица в управлении. И под стать ей мелькнувшая в рассказе телеграфистка, «строгая сухая женщина» — самочинный редактор телеграмм, своего рода блюститель чистоты жанра.

«Все мы какие-то».

Чудик из «Чудика» — случай крайний. «Слишком человеческое», переполняющее душу героя, выплескивается наружу, то Репетиция сцены из фильма "Живет такой парень"пугая, то изумляя, то возмущая других. Но и «нормальность» других, даже тех, кто не «чудики» (за вычетом их), не проблематична лишь в том отношении, в каком сам Шукшин не желает с этими людьми близко связываться. Достаточно и того, что противоположный край пространства шукшинских типажей занят «чудищами» и «чудовищами». Бездушные прокуроры, придурковатые инициативщики, вообразившие себя начальниками, ушлые стервы, ждущие момента, чтобы засадить в тюрьму ближнего, — все это чудовищное в своей причудливости сволочье и жлобье, хотя и принадлежит по шукшинским масштабам второму плану, но все же второму плану этого мира.

А что за мир? А ведь удивительный мир.

Этот мир безграничен и вместе с тем самодостаточен. Он сам по себе. Отсветы инобытия падают на него исключительно редко (где-то вот упомянута война во Вьетнаме — и то с вопросительным знаком).

Одним словом сказать, ойкумена.

Сказал и сам себя срезал.

Попробую объясниться.

Как бы так. Мир Шукшина перенасыщен кислородом. Те, кто в этом мире живет, ничего не замечают такого — живут и живут. А у нас какой-то другой состав воздуха, мы дышим каким-то метаном-пропаном, черт знает чем, и у нас дефицит кислорода. Мы этого тоже не замечаем, потому что наши легкие давно приспособились, но, что такое кислород, мы не забыли. Мы даже знаем, что он немного пьянит, побуждает к активности. Когда его больше, то и жизнь как будто насыщенней. И вот современный читатель открывает книгу, а там — мир Шукшина…

Я вот о чем.

В этом мире живут с безотчетным ощущением всего своего. Здесь все свои. Это безотчетное ощущение — кислород этого мира.

Грубоватые мужики, отцы семейств, сварливые жены, умники, простаки, чудики — все свои. И соседи — свои, и дальние родственники, и не родственники — свои. И негодяи — свои. И герои.

Негодяи здесь особенно гадки — потому что свои. Властолюбцы — среди своих же — выглядят полудурками.

Здесь невероятно легки в общении, но и одиночество тут — среди своих же — переживается острее всего.

С легкостью раскрывают душу, но так же скрываются от своих.

Василий Шукшин в фильме "Печки-лавочки"Здесь умеют стыдиться — потому что рядом свои. Теряют стыд — потому же: свои же.

Разобщенность тут — это разобщенность своих. Тут и чужие постольку чужие, поскольку свои.

Кроме своих, тут и нет никого. Посторонний тут свой, потому что — со своей стороны: во все стороны тут только свое.

«„На фронте приходилось бывать?” — интересовался он как бы между прочим. Люди старше сорока почти все были на фронте, но он спрашивал и молодых: ему надо было начать рассказ». Это Бронька Пупков собирается впаривать городским, как он покушался на Гитлера. Гитлер, и тот свой: Гитлер Броньки Пупкова.

Современному читателю непросто свыкнуться с мыслью, что самые яркие герои Шукшина — из поколения победителей. Но о войне здесь говорят нечасто. И уж совсем реликтовым эхом откликается в общей памяти раскулачивание и «голодуха». Здесь живут сегодняшним днем, по возможности — впрок и всегда с мыслью о детях. «Ребятишки» — очень шукшинское слово.

Здесь и закаты — свои, и звезды, и леса, и дороги.

Здесь многим свойственно пробуждаться от повседневности, как ото сна, и смотреть на вещи другими глазами.

Свои поймут. Не все — так кто-нибудь из своих. Читатель поймет. Он тоже свой, если сподобился читать и не закрыл книгу.

Так здесь бывает: щелк в голове — и ты уже готов охотиться посредством иглы на микробов. И не безразлично тебе, куда мчится Русь-тройка, если в тройке Чичикова везут. И пишешь по вечерам трактат о государстве в восьми тетрадях. И хочешь сам восстановить церковь. (Другому — щелк! — и разрушить в голову вдруг пришло, и вот он самодур самодуром.)

Здесь к «писателям и попам» обращаются на ты — как к своим.

И всегда найдется кто-нибудь, кто заслужил по морде.

Здесь как нигде (а есть ли где-то другое «где»?) знают, что между справедливостью и законом существует глухая брешь, и закон, он только закон, нечто внеположное общей жизни, а жить надо по справедливости. И что жить — надо.

Поступки здесь означают больше, чем слова. А слова — говорятся по-разному.

Эпизод, когда взрослый брат взрослому брату рассказывает (пока больная девочка спит) сказку про зайку, летавшего на воздушных шариках, можно принять за единицу человекоразмерности.

Но не все выразишь словами.

«Все мы какие-то», а раз так, то и получается у нас — как-то. «Как-то так».

«Колька взял пузырек с чернилами и вылил чернила на белый костюм Синельникова. Как-то так получилось…»

shukshin_vasilij_srezal_chitaet_mihail_uljanov
Нехорошо не то, что так получилось (ибо за дело), а что прогнулся тут же — отдал 25 рублей («Да гори они синим огнем!»). Тут уж читатель волен поставить себя на место этого Кольки — что лучше: дать урок мелкой мрази и пойти под суд за оскорбление действием или так же как он: да гори синим пламенем!

На самом деле, здесь учат. Можно погасить обиду в себе, покориться ради семьи торжествующей неправде — даже взяв уже молоток наизготовку. Но по совести — надо учить. За предательство, трусость, хамство. За подлянку — как в рассказе «Рыжий» — без оглядки на риск и опасность. «Жить надо серьезно, надо глубоко и по-настоящему жить».

«Все мы какие-то». И в этом тихом «все мы какие-то» — в этом огромном мире своих — значения «я» и «мы» поблескивают своей диалектикой.

Вот два эмоциональных полюса шукшинской прозы, два вопроса. Один, обращенный к себе персонажем, не находящим среди своих себе места. И второй — самого Василия Макаровича Шукшина — напрямую к своим. К нам то есть.

Один, безответный и горестный: «Что же такое со мной есть-то?» — и второй, этот, последний, отчаянный: «Что с нами происходит?»

Как бы ни отвечали мы на второй и чем бы ни дышали сегодня, этот стал уже новым нашим «вечным» вопросом.

24.07.2015

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹В этот день родились›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ