Текст: София Пименова
Разница в возрасте между ними составляла шестнадцать лет, и поэтому неудивительно, что первая встреча Жуковского и Пушкина произошла, когда последний был ещё совсем маленьким. Она, увы, не запомнилась ничем эпохальным: как иначе, если Александр Сергеевич тогда был просто молчаливым мальчиком Сашей четырёх лет от роду, а Василий Андреевич, за год до этого впечатливший литературные круги вольным переводом элегии “Сельское кладбище”, был больше сосредоточен на самообразовании, чем на просвещении будущих гениев в вопросах русской словесности, особенно во время не таких уж частых визитов к друзьям. Впрочем, какой бы малозаметной встреча ни была, она всё-таки состоялась, и это, вспоминая излюбленную тему поэтов-романтиков, можно считать знаком судьбы.
Полноценное знакомство двух поэтов случилось через двенадцать лет, когда Жуковский по дороге в Павловск заехал в Царское Село, где учился лицеист Пушкин, и к тому моменту им уже было о чём поговорить. Василий Андреевич прославился благодаря своим балладам и элегиям (одна из них, “Певец во стане русских воинов”, была настолько популярна, что многие знали её наизусть), а шестнадцатилетний Александр уже получил благословение Державина и имел «в активе» около 20 напечатанных стихотворений. Воспоминаний об этой встрече не сохранилось — только впечатления, высказанные Жуковским в письме Вяземскому («Это надежда нашей словесности»), и сведения о загадочном послании Пушкина, которое Василий Андреевич посчитал прекрасным. Однако именно с неё началась совместная история двух поэтов. Дальше были заседания в литературном обществе “Арзамас”, где, по замечанию Натана Эйдельмана, «не было проблемы отцов и детей» и Жуковского шутливо называли Светланой, а Пушкина — Сверчком (оба прозвища, как и все «арзамасские» прозвища — как раз из баллад Жуковского), переписка не только в прозе, но и в стихах, долгие беседы с обсуждением последних произведений и, наконец, портрет с той самой фразой «Победителю-ученику от побеждённого-учителя», который до сих пор висит над письменный столом Александра Сергеевича в его музее-квартире в Санкт-Петербурге.
Если есть и учитель, и ученик, то должны быть и плоды просвещения. Но последнее определение как-то не очень подходит Пушкину. Мы привыкли воспринимать Александра Сергеевича как самородка, новатора нашей литературы, и кажется странным, что он мог чему-то научиться у творцов своей эпохи, большей частью оставшихся в тени солнца русской поэзии. Оказывается, мог и не считал зазорным говорить, что многим обязан старшему товарищу. Пушкин научился у Жуковского создавать сложные, многогранные образы, замечать душу природы и отражать её в своих стихотворениях, соединять личные переживания с гражданским пафосом. В поэзии Александра Сергеевича продолжаются мотивы души и вдохновения именно в том смысле, который в них вдохнул его учитель: первой — как средоточия всей внутренней жизни человека и второго — как высокой духовной потребности. Есть у Пушкина и прямые фразеологические заимствования: например, знаменитое «гений чистой красоты» на самом деле восходит к стихотворению Жуковского “Я музу юную, бывало…”, посвящённому отсутствию вдохновения.
Впрочем, всё вышесказанное совершенно не мешало ученику по-дружески пародировать учителя. В творчестве Пушкина есть несколько подобных стихотворений, — “Послушай, дедушка, мне каждый раз” (довольно злая пародия на “Тленность” — попытку Жуковского ввести в русскую лирику белый стих), а также четвёртая песнь “Руслана и Людмилы” (ироническое переосмысление “Двенадцати спящих дев”), — но пародии, бросавшие тень на Жуковского-поэта, всегда вызывали у Александра Сергеевича негодование и подозрения в дурном вкусе. Пушкин отстаивал честь своего учителя в спорах с будущими декабристами, которые считали, что мистицизм и туманность Жуковского «растлили многих и много зла наделали», и в противовес им утверждал, что Василий Андреевич «имел решительное влияние на дух нашей словесности».
Жуковский в свою очередь поддерживал поэта в его непростых отношениях с «властями» и «светом», ходатайствовал за него и во время михайловской ссылки, когда Александр Сергеевич мучился действительно скверными отношениями с отцом и полупридуманной «аневризмой в ноге»; и в 1834 году, когда поданная сгоряча просьба об отставке едва не лишила Пушкина доступа к нужным ему для работы архивам, и два года спустя, когда младший друг в первый раз вызвал Дантеса на дуэль, не состоявшуюся во многом благодаря усилиям Василия Андреевича. В 1837 году остановить кровопролитие он, отвлеченный собственными делами, уже не сумел.
Вновь вспомним фразу «Победителю-ученику от побеждённого-учителя», о которой Дмитрий Шеваров в своей статье “Полёт Сверчка” для журнала “Родина” писал: «Так и представляется старик, сходящий в гроб. А Жуковскому было-то всего 37 лет». Побежденный учитель свой пятьдесят четвёртый день рождения провёл у смертного одра победителя-ученика, слышал страшные слова «Жизнь кончена!» и видел его последние минуты. Он пережил Пушкина на пятнадцать лет и (один из немногих в огромной истории учителей и учеников русской литературы) работал над сбережением наследия младшего друга: разобрал архив, ходатайствовал перед императором об установлении опеки над семьёй Александра Сергеевича и о продлении издания журнала “Современник”, в последнем номере которого вышли многие ранее неизвестные произведения Пушкина. Он сохранил память о нём как о великом русском поэте, и есть какая-то высшая справедливость в том, что на памятнике Жуковскому в Александровском саду — строки Александра Сергеевича:
- «Его стихов пленительная сладость
- Пройдёт веков таинственную даль…»