«А богат я сказочно…» Семен Кирсанов

Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»

Семен Кирсанов родился в Одессе, в семье дамского портного, владельца ателье, человека состоятельного. Свою родину он воспел, как мало кто другой. Пожалуй, это самая известная песня об Одессе: «Есть город, который я вижу во сне… О, если б вы знали, как дорог…» Не слишком характерное для него стихотворение — плавное, ностальгическое. Но это тоже Кирсанов.

В родном городе посещал коммуну поэтов, в которой верховодили Юрий Олеша и Эдуард Багрицкий. Но их стихи казались ему вчерашними, старомодными. Его увлекал мир многоэтажных домов, моторов, скоростных локомотивов. И — революции. Писать о нем привычным строем, как полагал Кирсанов, невозможно. Он открывал собственную поэтическую речь. Одессита приметил поэт, который был для него единственным — Владимир Маяковский. Он видел в нем достойного бойца левого фронта поэзии — и не просчитался.

Девятнадцати лет Кирсанов приехал в Москву. Был в то время уже сложившимся гением авангардного стиха. Он рассказал об этом в автобиографии в маяковском ритме: «В Москве тепло принят лефовцами. Начинаю печататься в прессе. Живу плохо, голодаю, сплю под кремлевской стеной на скамье. Приезжает из Америки Маяковский. Дела улучшаются. Пишем вместе рекламные стихи и агитки».

Фокусник

Циркач! Его искусство постоянно сравнивали с цирком. Да он и сам себя видел эквилибристом. Кирсанов — их тех фокусников, которые свои лучшие строки написали все-таки, впадая в «неслыханную простоту». На сопротивлении стиля. Когда он, как говорят сегодня, выходил из своей «зоны комфорта» — звучала музыка лихорадочная и искренняя. А слова он подбирал и складывал в мозаику с виртуозностью, которую приобрел в своих бесконечных броских экспериментах. Он сам рассказал о своем двойном, если не тройном дне в «Фокуснике»:

• А богат я сказочно,
• разодет,
•    как шах…
• Но это только кажется, —
• у меня в руках
• никакого голубя,
• никаких монет —
• только пальцы
•       голые,
• между ними — нет
• ни ковра,
•      ни веера,
• ни глотков огня…
• Только мысль,
•      чтоб верила
• публика — в меня!

Твоя поэма

Удачливого мастера обожгла смерть жены. В тридцать лет Клавдию унес туберкулез горла. В стихах он называл ее Золушкой. «Он долго сидел на холодной скамье у гостиницы «Метрополь». Его знобило, и ему в голову приходили мысли о самоубийстве. Его сводил с ума запах ее духов в шкафу. Он просил встреч во сне», — вспоминал Николай Асеев. В июне 1937 года Кирсанов написал «Твою поэму» — разговор с ней.

• Сегодня
• июня первый день,
• Рожденья твоего
• число.
• Сдираю
• я
• с календаря
• ожогом ранящий
• листок...
• О, раньше!
• Как меня несло
• с цветами
• в тишь,
• пока ты спишь,
• с охапкой лепестков
• и лент
• будить губами,
• тронуть лишь
• вопросом
• "сколько тебе лет?"
• И на руку
• надеть часы:
• "Красивые они,
• носи"...
• Не будет больше
• лет тебе!
• Часам
• над пульсом
• не ходить!
• Но я ж привык
• будить,
• дарить,
• вывязывая вензеля
• из букв:
• Ка, Эл, А, Вы и А...
• Как быть?
• Что подарить теперь,
• чтоб ты взяла?..
• — Стихи одни,
• где мы с тобой
• сквозь плач видны,
• где "ты!"
• в слезах воскликну я, —
• твоя поэма!
• В горький срок
• я,
• как с ожога бинт,
• сорвал
• с календаря
• листок,
• даря
• запекшиеся в ночь слова.

Никогда прежде он не писал так сердечно, с оголенным нервом. Тогда Кирсанов открылся для многих скептиков как поэт неимоверной силы. Поэма написана на грани самоубийства — и там об этом рассказано напрямую. Конечно, не обошлось без спора — можно ли писать так откровенно о личном. Но он в то время мало на что обращал внимания, да и вообще — от критиков не зависел. Выработал собственный путь в литературе — отчасти богемный, отчасти ремесленный. Был официальным советским авангардистом с европейским именем, наследником Маяковского. Но это не приговор, а судьба, которая, как оказалось, благоприятствовала поэту. Он не скис.

Семен Шило

Кирсанов не бездействовал в годы Великой Отечественной. Прошел свои прифронтовые километры как военкор. Он создал своего Теркина, непохожего на творение Твардовского — «Заветное слово Фомы Смыслова, русского бывалого солдата». Это поэтические листовки, которые Кирсанов выпускал под псевдонимом Семен Шило. Получилось виртуозно: «Не желаем фашистской власти! Как галушки, в фашистские пасти не полезем, — пасть врагу исколем железом. Я скажу от имени части, как солдат старшой: «Будет суд большой над гитлеровской бандой, над фашистской сволочью жадной. За наших убитых людей, за слезы вдов и детей жизнью заплатит злодей, зачинщик кровавых затей», «А пока суд да дело — время боя приспело. Вставай, товарищ, иди — фашиста в бою суди! Поддай, артиллерия, жару, полную высшую кару! Заканчивай разговор — пора исполнять приговор. Обсудили фашистское дело, — не уйти врагам от расстрела». Почему-то сегодня этот фронтовой цикл почти основательно забыт. Оказалось, что разговорный тон, присущий Кирсанову, когда он смешивал поэзию с прозой, хорошо сочетается с фольклорным наигрышем. Он писал раешником.

Авангардный мэтр

Он был живым классиком, олицетворением советского авангарда в поэзии. Десятилетиями Кирсанов оставался в центре внимания, публикуя новые подборки и сборники с головокружительными экспериментами и лирическими прорывами. Выпускал строфы в виде геометрических фигур. Без конца искал новые формы.

У него учились и Евгений Евтушенко, и Андрей Вознесенский. Евтушенко вспоминал, как Кирсанов наставлял его: «У поэта должно быть одно непременное качество: он может быть простой или усложнённый, но он должен быть необходим людям! Настоящая поэзия — это не бессмысленно мчащийся по замкнутому кругу автомобиль, а автомобиль «скорой помощи», который несётся, чтобы кого-то спасти». Ну, а в сборниках Вознесенского всегда звучали мелодии Кирсанова — на стыке словотворчества и страсти.

Столь плодовитые формалисты (а Кирсанов писал километрами), как правило, остаются пленниками эксперимента, филологического изыска. Но талант кирсановской силы — это исключение из правил. Он разбивал стереотипы. Оставался близким Маяковскому, но в эпигона не превратился. Шел от звука, от строфики, выжимал из воображения находки, репризы, рифмы. Но иногда созвучия дают не только формальные эффекты. Загорается лампочка, идет радиоволна от строки к сердцу.

Кирсанов всю жизнь изобретал слова. Не всегда удачно, но дело не в том, чтобы слово утвердилось на века. Так он работал, так писал. И до сих пор в кирсановской манере придумывают неологизмы стихотворцы и блогеры, которые, быть может, и не слыхали о поэте. Его словотворчеству посвящают диссертации. В его больничных стихах есть знаменитое:

• Никударики, куда же вы?
• Мне за вами? В облака?
• Усмехаются: — Пока живи.
• Пока есть еще "пока".

Это загадка, мечта, фантазия. С десяти лет он писал стихи и был накоротке с этими таинственными существами. Как и подобает настоящим поэтам гомеровской силы, он балагурил. Встречаются, конечно, абсолютные трагики, для которых такие финты — это кощунство, святотатство. Но и Гомер, и Гейне, и Маяковский легко переходили с эпоса на потешки и частушки. В этом и кирсановская суть. Он и аттестовал самого себя в звонкой шараде:

• Икар снов —
• Кирсанов.
• — Красив он?
• — Рискован!
• В крови нас,
• вон — искра!

Больничная тетрадь

Вторым после «Твоей поэмы» прорывом в «неслыханную простоту» чувств стал для Кирсанова цикл «Больничная тетрадь». Это собрание стихотворений за восемь лет. Как хочется их цитировать, снова и снова:

• Опять пуста скамья,
• опять закат лиловат,
• и перед всеми я
• кругом-кругом виноват.
• Опять пустует сад,
• где осень ждет конца,
• лишь два листка висят,
• как высушенные сердца.
• Одних — не так любил
• и разобидел их,
• одними — не понят был,
• не понял сам — других.
• А если — подход не тот?
• И не велика вина?
• Но жизнь — как этот вот
• пустой стакан вина.

Или — известное многим по замечательной песне:

• Хоть бы эту зиму выжить,
• пережить хоть бы год,
• под наркозом, что ли, выждать
• свист и вой непогод,
• а очнуться в первых грозах,
• в первых яблонь дыму,
• в первых присланных мимозах
• из совхоза в Крыму.
• Встань. Сбрось сон.
• (Не смотри, не надо…)
• Сон не жизнь.
• (Снилось и забыл.)
• Сон как мох
• в древних колоннадах.
• (Жил-был я…)
• Вспомнилось, что жил.

Или — прижизненно классическое, хрестоматийное, тоже ставшее песенным:

• Эти летние дожди,
• Эти радуги и тучи —
• Мне от них как будто лучше,
• Будто что-то впереди.
• Будто будут острова,
• Необычные поездки,
• На цветах — росы подвески,
• Вечно свежая трава.
• Будто будет жизнь, как та,
• Где давно уже я не был,
• На душе, как в синем небе
• После ливня — чистота...
• Но опомнись — рассуди,
• Как непрочны, как летучи
• Эти радуги и тучи,
• Эти летние дожди.

О том, что жизнь проходит и не возвращается, мы знаем. Отмахиваемся от таких мыслей, но иногда оборачиваемся к ним. А Кирсанов — быть может, в больнице — нашел такие слова:

• И в ту любовь, которая
• Течет как Млечный путь,
• Нет, не смогу повторно я,
• Покуда жив, шагнуть.
• А горизонт так смутен,
• Грозой чреваты годы.
• Хоть вы бессмертны будьте
• Рассветы, реки, воды.

Кирсанов любил стягивать в стихи ультрасовременные слова, в том числе — всяческие термины. Оказалось, что стихи могут стать кардиограммой — это слово больше к нему подходит, чем, например, «исповедь».

• Он ушел с такими восклицаниями:
• Смерти больше нет.
• Будет жарким полдень,
• сено — чтоб уснуть.
• Солнцем будет пройден
• половинный путь.
• Будет из волокон
• скручен узелок, —
• лопнет белый кокон,
• вспыхнет василёк.
• Смерти больше нет.
• Смерти больше нет!
• Родился кузнечик
• пять минут назад —
• странный человечек,
• зелен и носат:
• У него, как зуммер,
• песенка своя,
• оттого что я
• пять минут как умер...
• Смерти больше нет!
• Смерти больше нет!
• Больше нет!
• Нет!

Действительно, интонация, манера, страсть — все осталось в его стихах. А если внимательно их прочитать цикл за циклом — то и вся жизнь сохранилась.

Ему нравился мир самолетов, мечтаний о роботах (им он посвятил суматошную, яркую поэму) и компьютерах. Он бы точнее и уж точно азартнее других сумел написать об эпохе НТР, о временах интернета. В этой машинерии он умел видеть и красоту, и трагедию. Кто еще мог восторженно сравнить глаза женщины с фарами «самых новых машин»? Но в его стихах жила и нестерпимая боль, которую мы ощущаем физически. И это именно то, что невозможно пересказать прозой. Так простился с Кирсановым Вознесенский:

• Нам виделось кватроченто,
• и как он, искусник, смел…
• А было — кровотеченье
• из горла, когда он пел!
• Маэстро великолепный,
• а для толпы — фигляр…
• Невыплаканная флейта
• в красный легла футляр.

Сегодня Кирсанов — их самых недооцененных поэтов. Мало кто назовет его в числе первых величин. А в своем регистре он остается непревзойденным, и в его сборниках каждый сможет найти любимое. А его мелодии пробиваются и в стихах, и в музыке, и в живописи. Наверное, и в архитектуре, если она прекрасна. Яркая звезда авангарда, веселый и печальный поэт, многое знавший о словах и созвучиях, но не меньше — и о чем-то еще более таинственном.