Текст: Андрей Васянин
Писатель, поэт, драматург, сценарист, руководитель журналов, газет, общественных организаций – за 63 года жизни Константин Симонов успел удивительно много. С первых дней войны он стал её летописцем в стихах, прозе, фронтовых репортажах. До конца жизни он продолжал писать о войне, а свой прах завещал развеять на поле под Могилевом, где он впервые оказался на передовой. Вячеслав Огрызко, литературовед и публицист, автор книг о Михаиле Суслове, Александре Солженицыне, Олеге Куваеве и не только, написал первую полную биографию Симонова – на основе многих, в том числе прежде неизвестных источников.
Мы публикуем фрагмент главы, посвящённой финалу взаимоотношений Симонова с женой, актрисой Валентиной Серовой. Представляемая самой красивой парой СССР чета Симонов-Серова к 1955 году окончательно утратила взаимопонимание. Серова с конца 40 выпивала, тоскуя по погибшему в авиакатастрофе первому мужу, обвиняла Симонова в том, что он сломал жизнь её сыну Анатолию, отправив того в интернат, Симонов не мог забыть ее измен, в частности, с маршалом Рокоссовским. Да и обозначение ситуации, вынесенной в названии главы, тоже не опустишь...
«Константин Симонов» Вячеслав Огрызко.
- М.:Молодая гвардия, 2026.
... Когда именно Симонов и Серова расстались? В литературной среде убеждены, что их отношения разрушились в 1955 году. Это и так, и не так – трещины появились ещё в войну, а любовь исчезла, видимо, в 1947-м. Во всяком случае, именно эту версию Симонов изложил незадолго до кончины своему многолетнему литературному секретарю Нине Гордон. Она рассказывала, как в начале зимы1979 года спросила писателя: «Не помню, когда Вы написали “Я схоронил любовь”». И далее между ней и Симоновым состоялся такой диалог:
«– В 47 году. А разлюбил её (Серову. – В.О.) намного раньше, и женился на ней в 43 году, почти уже не любя.
– Как же так? Зачем же вы тогда женились?
– Я подставлял костыли под сломанную любовь»
Нина Гордон – профессиональная стенографистка. Впервые она увидела Симонова ещё в 1942 году в Комитете по кинематографии, и уже тогда писатель попытался уговорить её пойти работать к нему. Но Гордон устроилась к Симонову лишь в 1946 году, и именно ей он поручал самые деликатные миссии. Я нашёл в архиве письмо Симонова Гордон тех лет.
«Дорогая Нина Павловна! – обращался к ней писатель из Абхазии 22 января 1948 года. – К Вам следующая нижайшая просьба. 10-го февраля – день рождения Валентины Васильевны. Я вкладываю в это письмо чек на тысячу рублей на Ваше имя, письмо Валентине Васильевне и письмо заведующему цветочным магазином на углу улицы Горького и Настасьинского переулка Павлу Павловичу, – фамилию его забыл, но это не важно.
Прошу Вас сделать следующее: пойти в этот цветочный магазин, спросить Павла Павловича, в общем, застать его, передать ему письмо, которое Вы предварительно прочитайте, чтобы быть в курсе дела. А за сим обеспечьте, чтобы он на тысячу рублей, которые я ассигную для этой цели, достал что-нибудь стоящее, может быть, сирень. В общем, чтобы он приготовил это заранее и основательно, а, во-вторых, нужно организовать, чтобы это с самого раннего утра попало к Валентине Васильевне, причём не исключено, что она будет в этот день с утра на даче, так что Вы “провентилируйте” все возможности. Письмо, которое ей адресовано, надо будет вложить в цветы. По чеку получите деньги и рассчитайтесь с цветочным магазином. Мне кажется, я всё расписываю даже слишком подробно».
В 1951 году сотрудничество Гордон с Симоновым на время прекратилось. У неё во второй раз арестовали мужа, режиссёра по монтажу Иосифа Гордона, и при первой же возможности эта смелая женщина всё бросила и рванула к родному человеку в сибирскую ссылку. В Москву она вернулась лишь через год после смерти Сталина, и Симонов сразу предложил ей взяться за исполнение функций его личной стенографистки и машинистки. Рабочее место для неё он оборудовал в своей квартире в доме номер 19 на улице Горького (в ней писатель проживал с 1949 года). Он отдал под секретарскую маленькую комнатку рядом с входной дверью. В этой комнатке Гордон почти каждый день занималась расшифровкой надиктованных шефом материалов, перепечаткой разных текстов, а также разбором почты. Как правило, её рабочий день начинался в десять утра. Гордон до мельчайших подробностей запомнила тот декабрьский день 1955 года, в который Симонов принял окончательное решение о расставании с Серовой. Ужев 1980 году она шариковой ручкой написала небольшие (до сих пор не опубликованные) воспоминания о том дне.
«Пришла как всегда к 10 часам утра, – рассказывала Гордон. – Валя <Серова> уже ушла на репетиции <в театр им. Моссовета>, а К.М,. встретив меня, как обычно поцеловав руку, помог снять пальто. Он тут же вошёл следом за мной в секретарскую (маленькая, светлая комната, рядом с кухней) и с порога спросил:
– Нина Павловна, есть ли у вас какие-либо срочные дела и вопросы ко мне?
Я сказала, что работы много, но вопросов никаких нет, я сразу сяду за расшифровку вчерашней диктовки.
– Очень хорошо. И попрошу вас так же ни с кем меня не соединять по телефону, если, конечно, не ЧП или звонок из ЦК. Я закроюсь в кабинете, и вы никого ко мне не пускайте и сами не заходите.
Я ответила, что всё будет точно исполнено, отрывать его никто не будет. В квартире никого не было – Толя жил и учился в интернате в Нижнем Тагиле, Маша с няней жила на даче в Переделкине.
Он тут же дал распоряжения Марии Акимовне (домработнице) насчёт обеда и сказал, чтобы она больше его не трогала и ни за чем не обращалась»
Только в конце дня Гордон узнала, почему Симонов заперся в рабочем кабинете и чем он занимался: писатель весь день обдумывал своё прощальное письмо жене.
Серова вернулась домой ближе к двум часам, и почти сразу начался обед. «Мы обедали втроём, — вспоминала Гордон, – К.М., Валя и я». Обед был в большой угловой комнате, окно которой выходило на Пушкинскую площадь и на улицу Горького, переименованную позже в Тверскую.
По рассказам Гордон, эта выделенная под столовую комната была очень красиво обставлена, и в ней всем было уютно.
Пообедав, Серова ушла в свою спальню отдыхать, а Симонов вновь закрылся в кабинете.
Кульминация наступила около шести часов. Гордон вспоминала: «Вечером, когда Валя ушла на спектакль, К.М. как всегда спокойно проводил её до дверей, как всегда они поцеловались (моя секретарская у самой входной двери и всегда открытая из-за духоты). Открыл входную дверь, проводил её до лифта и, когда лифт пошёл вниз, вернулся, закрыл дверь и тут же спросил у Марии Акимовны, где его чемоданы и брезентовый мешок.
Мария вытащила чемоданы и мешок и, увидев, как он стал кидать в чемодан бельё и костюмы, а в мешок обувь —ошарашенно спросила:
— Вы что?!
— Я ухожу от Валентины Васильевны.
Мария заплакала, я стояла в дверях, окаменевши».
Было ли решение Симонова спонтанным? Конечно нет – писатель его выстрадал.
Гордон утверждала, что Симонов в течение многих лет отчаянно боролся за Серову. «К.М. много лет и упорно пытался её лечить, – рассказывала она. – Когда он уговорил её в первый раз лечь в Соловьёвскую больницу (не помню года), он договорился с врачом, что каждую субботу будет брать её на воскресенье домой, ездил к ней почти ежедневно, когда не мог – звонил по телефону, всячески поддерживал её».
После Соловьёвской больницы были другие лечебницы. «Много раз, – уточнила Гордон в своих воспоминаниях, – она лежала в разных клиниках – ничего не помогало».
Не изменило ситуацию и рождение в мае 1950 года у Симонова и Серовой общей дочери — Маши. Более того, Серова, видимо, уверовала в то, что муж после появления на свет их общего ребёнка никогда от неё не уйдёт.
А ведь однажды Симонов уже почти ушёл от Серовой. Но когда это было и при каких обстоятельствах, Гордон не уточнила. Как и не рассказала о том, почему он всё-таки потом вернулся.
Следует отметить, что в окружении Симонова все знали о проблемах Серовой с алкоголем, но никто не думал, что писатель решится на окончательное расставание с актрисой. Позже Гордон как-то призналась писателю, что ей до последнего казалось, что никаких потрясений в его семье не будет. Как на это отреагировал Симонов? «А я хороший актёр, – сказал он не то с горечью, не то с грустью»
Однако внешне, повторю, много лет всё выглядело непросто пристойно, а даже как-то романтично. Судите сами.
В конце 1953 года Симонов по каким-то делам оказался на юге и едва успевал к новогоднему столу в Москве. И вдруг его поезд задержали. Писатель, когда об этом узнал, отбил из Ростова-на-Дону Серовой телеграмму. «Милая Валюша, — отстучал он, — поезд пока опаздывает <на> несколько часов. Надеюсь немного нагоним. На всякий случай готовься встречать Новый год <не на даче, а в> городской квартире, чтобы наверняка успеть»
К слову, эта телеграмма – единственный сохранившийся из переписки Симонова с Серовой документ (имеется в виду не копии писем и записок, а именно оригинал). Всю прочую переписку писатель в конце своей жизни уничтожил.
После той телеграммы прошло почти два года. Серова за это время снялась в картине «Бессмертный гарнизон» по сценарию Симонова. Но «милой Валюшей» она для писателя быть уже перестала.
В своих воспоминаниях Гордон подробно рассказала, как Симонов в декабре 1955 года уходил из своей квартиры.
Он «снял с вешалки моё пальто, подержал, пока я оделась, надел свою шубу и сказал:
— Пойдёмте, Нина Павловна, погуляем во дворе, пока не приедет Василий Иванович (шофёр).
— А ты, — сказал он Марии, — отдай ему чемодан и мешок».
В тот вечер Симонов оставил для Серовой и сочинённое им прощальное письмо.
Уже в машине он дал Гордон ряд распоряжений. Писатель, вспоминала она, «попросил меня завтра, с утра, зайти к нему домой — забрать всю почту, рукописи, все срочные дела и идти в <журнал> “Новый мир”, куда придёт и он».
Ночевать Симонов поехал не к своим родителям и не на дачу в Переделкино, а в семью своего заместителя по «Новому миру» Александра Кривицкого, который жил тогда рядом со станцией метро «Маяковская».
В квартире Кривицкого писатель прожил пару недель, а потом собрался в Болгарию. Вернувшись в Москву, он ре-шил на Новый год взять путёвку в санаторий и вскоре отбыл в Кисловодск, где отдыхал давний его знакомый АлександрЯшин (с ним писатель вместе учился в Литинституте).
Конечно, Яшин сразу догадался, почему Симонов на праздник, который вообще-то принято встречать в кругу семьи, сбежал из дома на Кавказ, — у него самого тогда были не лучшие времена. Но у Яшина тогда возникло ощущение, что всё ещё могло вернуться на круги своя. Перечитайте написанное им в те дни стихотворение «Ёлочка»:
- Вы поднимали каждый тост –
- Я видел – за неё.
Нет, Яшин ошибался. Симонов и правда очень тяжело переживал свой уход из дома, но возвращаться к Серовой тем не менее не собирался.
Почти сразу после празднования Нового года в Кисловодск прилетела Гордон: Симонов наработал много материалов, а в санатории диктовать их оказалось некому. Первым делом писатель попросил перепечатать текст новой его поэмы «Отец», а потом он прочитал лирические стихи. Симонов, записала Гордон 15 января 1956 года в дневник, «дал перепечатать стихи “Я не могу писать тебе стихов…”. Это последние стихи Вале — точка. Конец такой огромной любви. Раньше мне казалось, что ей не будет конца, но потом я всё чаще думала, что конец будет и вопрос только в мере терпения К.М. Одно время мне казалось, что терпение его безмерно. Но он мне как-то летом, на даче в Переделкино, когда она врывалась и мешала работать, сказал:
— Я очень терпелив, но если моё терпение кончится, меня ничто не вернёт!»
Считается, что окончательно Симонов расстался с Серовой в феврале 1956 года – сразу после возвращения из Кисловодска в Москву. «Уходя от Вали, – рассказывала Гордон, – К.М. оставил ей всё – и квартиру, и дачу, и машину. Деньги положил ей на сберкнижку и отдельно на другую сберкнижку <дочери> Маше – до совершеннолетия»
Сам Симонов тогда за Серову уже ничуть не переживал. Его волновало, что будет с дочерью, поймёт ли она отца или затаит обиду. «Очень страдает за Машеньку», — рассказывала Нина Гордон. «Когда ездил прощаться с девочкой (ещё зимой) в Переделкино, – записала она в дневнике, – я сидела в машине, – вышел из ворот чёрный, молча сел в машину и молчал всю дорогу».
Если бы не назначенный на февраль 1956 года ХХ съезд КПСС, на который Симонов был избран делегатом, то он после Кисловодска в Москве не задержался бы. Но пропустить съезд писатель не мог: иначе бы его не поняли в Кремле.
Съезд оказался сенсационным: Хрущёв пошёл на развенчание Сталина. Это всё надо было осмыслить. Но уже в апреле Симонов, окончательно объяснившись с Серовой, рванул в Ленинград, чтобы в одном из домов отдыха – в Репине – продолжить работу над романом «Живые и мёртвые». Туда писатель потом вызвал и стенографистку – диктовал новые главы. Но Серова своими просьбами и там всех достала.
«Получила здесь письмо от Вали <Серовой> из Кремлёвки – лечится, — записала тогда в свой дневник Гордон. – Умоляла меня в хорошую минуту поговорить с К.М. о ней. А что я могу сделать? Не имею я права, и нету меня сил — рвать ему душу. Но её тоже жалко. Держу в руках её письмо, говорю К.М. робко: вот, от Вали.
– Не надо, не давайте. Читать не буду!
28 апреля Симонов решил сменить Репино на Абхазию (там, в Гульрипше, у него имелся свой домик).«К.М. ушёл от Вали, – рассказывала Гордон уже в 1980 году, — и не хотел, да и не мог жить и работать тогда в Москве – всё было напряжено до предела; он не хотел больше ни встречаться, ни объясняться с ней, хотел, чтобы она поняла, что он ушёл на этот раз – навсегда».