В России — бум литературных курсов. Открываются магистратуры creative writers, знаменитые писатели и не знаменитые, но профессиональные литредакторы набирают мастерские. Можно пожимать плечами и уверять, что «писателем нужно родиться», можно кивать на американский опыт, но невозможно отрицать: предложение возникло, потому что есть спрос.
Вызревают ли в новых теплицах новые сочинители, соразмерные по масштабу дарования со своими великими предшественниками? Всё-таки русская литература - не целина, которую нужно впервые поднимать, а, так сказать, давно плодоносящая нива. Как водится, определить это можно будет только по плодам. Мы же хотим дать возможность нашим читателям самим ознакомиться с творчеством нынешних студентов творческого письма.
Сегодня в рубрике выпускник школы писательского мастерства «Пишем на крыше», которая образована при журнале «Вопросы литературы» совместно с Национальным фондом поддержки правообладателей. Николай Канавин открывает читателю дверь в мир мужских эмоций. Может быть, местами скупых и серьезных, но неизменно нежных и глубоких. Представленный ниже текст написан в лучших традициях святочного рассказа, света и тепла которых иногда очень не хватает.
Николай Канавин
ОТРАЖЕНИЕ
Самый черный час поджидал перед рассветом. Вечером температуру удалось сбить, и на время все забылись тяжелым сном. Жар, выждав, вернулся. Да еще как.
«Мама... мамулечка, пожалуйста...», — малыш никак не мог договорить эту просьбу, язык заплетался.
Слова иссякли в первые полчаса. Но тогда было проще. Можно было бегать на кухню и обратно за препаратами. Наливать липкую микстуру в ложечку. Поить через силу глотающего сына, придерживая его горячую голову. Каждый раз его приходилось долго уговаривать, поглаживая по ставшей шероховатой сухой щеке. Иллюзия контроля рассыпалась, когда на лоб ребенка лег лист капусты из холодильника. Эдакий увлажняюще-охлаждающий компресс. Все.
Теперь оставалось только ждать. Пламя, мучавшее ее сына, словно снизошло на нее тоже. Она, как в первые месяцы после родов, остро ощутила ребенка расширением своего тела. Частью своей собственной плоти, по какому-то божественному недосмотру отделенному от нее против воли. Странно. Немыслимо.
Мать дернула выключатель торшера. Комната провалилась в темноту. Черное ничто окна, чуть светлее остальное.
Слов не было. Но малыша успокаивал и неразборчивый шепот. Главным было само наличие этого звука. Он стал островком стабильности, вокруг которого бесновалось погруженное в бред сознание сына.
«Мама, мы пропали! Мамочка, помоги. Нас нет. Ну пожалуйста! Прекрати это...», — отчаянная мольба.
Мольба, обращенная к ней. Голос дрожит от надежды и веры. Вспомнилось как он просил у деда мороза подарки в телефон. На том конце трубки голосом волшебного старика был коллега по работе. Сейчас уже не мальчик, а маленький ком боли, снедаемый огнем, вновь жаждал чуда. Сын бился, пытаясь вырваться из-под ставшего удушающе тяжелым пледа. Бессильно царапал пламенеющую грудь. Смотреть невыносимо.
Она рванулась к аппарату. Непослушными пальцами закрутила наборный диск. Щелкали, прокручиваясь, цифры. Пришлось долго и сбивчиво объяснять диспетчеру скорой...
— Так, мамочка, а вы сами ребенка в холодную ванну положить не сможете или спиртом протереть? Я вас по-хорошему предупреждаю, машина часа два к вам ехать может. У нас по области из-за мороза половина бортов встала, и бригады зашиваются, некомплект...
— Спиртом, — прошипела обожженная мать. Нужно было найти хоть какую-то точку опоры.
До того, как она набрала 03, не понимала, сколько надежд возлагала на этот звонок. Трубка убедительно бубнила, что передаст в их районную поликлинику и завтра утром непременно придет доктор. Но если жар не удастся сбить, стоит перезвонить, и...
— Чистоганом с него кожу снимет. — Отец, некоторое время блестевший глазами с дивана, подал голос.
— Тогда хоть ванну набери... хотя бы что-нибудь... — словами она пыталась втянуть его внутрь своей боли. Ей казалось, он где-то бесконечно далеко от нее, от сына, от страдания.
Муж, кряхтя, поднялся. Шаркал ногами по полу в поисках тапочек, линолеум неприятно холодил ступни. Резко выдохнул. Прошлепал босиком на кухню. Гремела посуда. Хлопали дверцы шкафов. Вернулся с кружкой и куском марли в руках, обдав запахом алкоголя. Прятал взгляд, шагал бодро.
— Включи свет, — он присел на краешек кровати сына, — и ложись, я справлюсь. Если не сработает — тогда ванна.
Она включила свет, но лечь не смогла, села на диван напряженно вполоборота к своим.
— Это водярик, старина. Водка напополам с водой. Потому так и пахнет, — начал он, стаскивая со стонущего ребенка плед и протирая марлей его грудь. Лицо отца застыло. — Чистый спирт очень легко испаряется. Низкая удельная теплота парообразования. Клеточки кожи отдают много тепла и умирают. Ожог получается. С бензином та же беда...
Руки его совершали размеренные движения. Речь иногда замирала. Слова, обращенные к сыну, успокаивали. «Удельная теплота» слегка заслонила собой неистовое пламя. Когда марля, смачиваемая в кружке, прошлась по рукам и лбу, жар стал отпускать не только ребенка. Она прилегла, свернувшись калачиком, тихо разрешила паре слезинок покинуть глаза. Некоторые морщинки на ее лице разгладились.
Мальчик успокоился и затих. Отец потянулся к веревочке, дернул, пытаясь выключить торшер.
— Не надо. Мы снова пропадем! — детский голосок, почти неслышный. Она подскочила на диване.
— Ты про окно, Мишенька? — мать наконец почувствовала, что мучало сына.
Утвердительный стон в ответ. Муж переводил взгляд с ребенка на окно, медленно осознавая.
— Без паники, только без паники, — он подошел и поцеловал ее в лоб, оставив идею с торшером. — Пускай свет остается. Если так всем будет спокойнее. Хе-х. Это не мы, старина, это наше отражение.
Хохотнув, муж вернулся на родительский пост в ногах у ребенка.
— Любая поверхность отражает часть попавшего на нее света. Процентов эдак пять. И сейчас, когда световой поток снаружи никакой, мы хорошо это отражение видим...
Сын открыл глаза, видимо, сознание его прояснялось. Во взгляде читалось напряжение. Разум зацепился за сказанное отцом, вытягивая себя из бредового омута. Но сил откровенно недоставало. Приходилось просто разглядывать потолок.
— Потом подробно расскажу. Успеется, — отец положил руку ему на колено. Посмотрел в окно, встретил там взгляд жены. — Как думаешь, Мишка, мама споет нам колыбельную, если попросим?
— В сказке можно покататься на слоне и внезапно оказаться на Луне… — она запела нетвердым голосом.
Наполняя слова нежностью, стремилась окутать их заботой. Приласкать голосом. Пела, путая и повторяя слова и куплеты, пока они все не заснули.
Сквозь сонное забытье ей слышалось, как всхрапывал муж, спавший сидя на кровати сына. Руки скрещены, голова упала на грудь. Иногда нога его рефлекторно дергалась, загребая пяткой по полу. Прозвенела опрокинутая кружка, запах спирта усилился. Простонав, он подобрал кружку и унес на кухню. Вернулся с тряпкой. Вскоре звуки его бытовой суеты утихли, все вновь заснули.
Отец открыл глаза, когда уже начинало светать. Потянулся в кресле, которое подтащил к постели сына. Комната наполнилась скрипом.
— Папа? — звучно разлепив губы, Миша указал на окно. — А сейчас мы там тоже есть?
Мужчина взял ребенка на руки, завернув в промокший плед.
— Давай смотреть, — он подошел к окну. — Вот же, видно, если вплотную. Миша и папа.
В первых рассветных лучах искрились, осыпанные инеем, ветви деревьев. Трубы градирни заполнили половину неба искусственными облаками. По улице деловито спешила закутанная в шерстяную шаль поверх пальто женщина в огромной меховой шапке с чемоданчиком в руке.
Зыбкие образы двух человек угадывались в плоскости стекла.
— Еще несколько минут — и оно исчезнет, — машинально покачивал он сына. — Солнце совсем встанет, пересилит слабое отражение.
— Я смотрел, а мама пропала. И я тоже… — мальчик пытался устроиться удобнее. — Страшно.
Миша протянул руку и дотронулся до окна одним пальцем. Отдернул, палец укололо холодном.
— Это ничего, старина, мне тоже бывает страшно... — отец кивал в такт собственным мыслям. — Мне тоже бывает страшно, что я или ты просто растворимся в огромном заоконном пространстве без следа. Особенно мама. Что мы потеряем это внутреннее место, то, где мы есть друг у друга. Потеряем отражённое.
Ребенок поджал губы, нашел глаза отца в отражении и приложил к стеклу ладонь, проверил прочность отделявшей их от внешнего мира поверхности. Исчезающее отражение повторило жест.
Встала мама. Первым делом принялась перестилать белье на постели ребенка. Сил сказать своим мужчинам доброе утро не было. Еще очень многое предстояло сделать.
— Только там ведь весь дивный мир, за окном. Большая часть жизни, — мысль стоило закончить, жене помочь. — Да и не страшны любые болячки, когда мы есть друг у друга? Что думаешь?
Сын смотрел на улицу, впитывая свет, солнце окончательно встало. Отражение совсем пропало, но он этого даже не заметил.
— Там сказка, ну зимняя такая. Чудеса там. Радость и счастье. — неожиданно веско «по-взрослому» ответил Миша. — Вот я только поправлюсь, и мы в нее войдем. Тоже будем там! Я, мама и ты.
Родители замерли на мгновенье. Переглянулись, повернув сонные головы. Раздался звонок.
Ребенка уложили в кровать, и родители принялись приводить себя в порядок. Мама накинула халат, нежно улыбнулась сыну. Отец натянул треники и побрел открывать дверь врачу.
