Текст: Андрей Васянин
Фамилия композитора Юрия Чернавского, стоящая рядом с названием песни, всегда означает, что та не будет похожа ни на какую другую сочетаниями нот, аранжировками, тембрами, темпами — таковы «Зурбаган», «Лунное кино», «Острова», «Белая дверь», «Робинзон», «Я друга жду», «Дорога к дому»... Музыкальные коллективы, в которые Чернавский приходил, которые он создавал, начинали играть по-новому, качественно новую музыку — вспомним группы «Динамик», «Красные маки», «Веселые ребята», «Карнавал»... Чернавский «ставил звук» — уникальный, для каждого — Преснякову, Пугачевой, Боярскому, Леонтьеву... В середине 80-х все краски в отечественной поп-музыке смешал альбом «Банановые острова», который в нашей эстраде по новаторству можно поставить разве что с работой Давида Тухманова «По волнам моей памяти».
«Я под заказ песни никому не писал. Но все как-то сразу сложилось в голове. Оставался открытым один вопрос: сколько, ребята, положим во все это динамита?» — вспоминал композитор, ушедший из жизни в начале осени 2025-го.
Но оставивший нам свою последнюю песню — книгу о своей жизни, названную по одной из самых популярных своих песен — «Здравствуй, мальчик Бананан!». «Послушаем» несколько фрагментов из нее.
Юрий Чернавский «Здравствуй, мальчик Бананан!»
- М.: Белое яблоко, 2025
МУСЛИМ И ДЖАЗ-РОК
Примерно через полгода после моего прихода в Госоркестр п/у Муслима Магомаева наш аранжировщик Юра Якушев подошёл ко мне:
— Юр, мне тут ребята сказали, что ты специалист по джаз-року: Earth, Wind & Fire, Blood, Sweat & Tears, ну и там… — Он пошевелил пальцами в воздухе. — Такое дело. Муслиму надоели его аранжировки, хочет свежатинки. Как ты смотришь?
— А что именно?
— Да что хочешь, модное только. Возьми-ка «Свадьбу», переделай посвежее, с дудками.
— Типа Chase, что ли?
— Во-во! Давай.
Надо так надо. Через два дня аранжировка была готова. Эффектное синкопированное трубное вступление в высоком до упора диапазоне и проигрыш. А в середине, на вокале, — только заводной ритм и простая инструментальная фактура.
Муслим уселся в зале, и я начал репетировать новый вариант «Свадьбы»: ах, эта свадьба, свадьба, свадьба пела и плясала… и так далее.
Сидит оркестр, и чувствуется, что после вчерашнего банкета последнее, чего бы хотелось мужикам, в том числе и мне, — это играть.
Из группы труб зовёт Роберт Андреев, трубач-виртуоз из Баку:
— Чернавский, а что так высоко всё написано, ара, а? Это что, всё быстро играть надо?
Я успокоил народ: мол, это только короткое вступление и проигрыш. То есть пара кусочков, а потом у них игры вообще нет: вступает другая фактура.
— Как вы играете, — говорю, — Билл Чейз просто отдыхает.
Начали. Минут через двадцать всё уже звучало как надо. Даже круче, чем я предполагал. Чувствую, всем нравится. Муслим хлопает из зала, кричит: класс, мол, вот этого я и хотел — джаз-рок. Забирается на сцену, берёт микрофон.
— Давай, Юра, где тут вступать?
Я объясняю:
— После трубных синкоп пауза… Три, четыре, раз — и поехали. Потопал ногой — Муслим вступил. Всё окей. Я похлопал в ладоши — все подняли инструменты.
Даю счёт.
Трубы сыграли точно, на самом пределе диапазона… синкопа…
Муслим озадаченно молчит, смотрит на меня:
— Подожди-подожди, что-то не соображу… Давай ещё разок. — Он повернулся к слегка побагровевшей группе труб и показал большой палец — здо́рово, мол.
— Может, с ритмом пройдём для начала? — засомневался я.
— Нет, так неинтересно, — махнул рукой Муслим.
Даю счёт.
Трубы сыграли точно, на самом пределе диапазона… синкопа…
Муслим деловито:
— Ещё, я понял.
У трубачей с крепкого бодуна пот выступил на лбу: ноты ж высокие.
Даю счёт.
Трубы сыграли точно, на самом пределе диапазона… синкопа…
Муслим расцвёл:
— Поонял! Давай ещё.
Наш флюгер-горнист Герман Лукьянов смеётся, спрятавшись за нотный пульт. Робик Андреев, Володя Левитин и Радик Шакаров — главные трубачи-туттисты — смотрят на Муслима и меня с явной ненавистью.
— Давай! — решительно командует Муслим.
Даю счёт.
Трубы сыграли точно, на самом пределе диапазона… синкопа…Муслим вступил, но не попал в долю.
— Сейчас будет, — уверенно сказал он.
Теперь уже весь оркестр давился от смеха, поглядывая на нахохлившуюся группу труб, которые пурпурными лицами тупо смотрели перед собой. А Муслима охватил азарт:
— Давай ещё!
Говорю:
— Муслим, давай перерыв сделаем: трубы сдыхают. Они это вступление уже который раз мусолят. Как же они будут на концерте играть?
Муслим:
— Ну ещё раз, и перерыв.
Даю счёт.
Трубы сыграли точно, на самом пределе диапазона… синкопа…
…В баре ко мне подошёл Юра Якушев и радостно сообщил: мол, всё класс, чистый джаз-рок, только Муслим должен немного привыкнуть.
А потом меня пригласили за столик трубачи: Робик Андреев, Володя Левитин и Радик Шакаров. Принесли кофе, и Робик поделился со мной своими планами:
— Юра-джян, если ты ищё рас напишешь Муслиму джяз-рок, мамой клянусь, увалняюсь… Хачу умереть на родине…
BONEY M.
Москва бурлила: в Москву приехала группа Boney M.
Мы, будучи незнакомы с этой сногсшибательной новостью, репетировали в Текстильщиках. Витя Акопов появился с каким-то смуглым кудрявым мальчишкой в конце репетиции, и они уселись в центре зала. Витя похлопал в ладоши и кричит:
— Юрок, спойте Sunny из Boney M., пожалуйста, Юр.
Мы, радуясь концу рабочего дня, с удовольствием сыграли это нетленное произведение. Кудрявый мальчишка взобрался на сцену, подошёл ко мне и начал тыкать пальцем в клавиши моего казённого древнего электронного инструмента Vermona. Раздался рассыпчатый неуютный звук.
Парень тупо посмотрел на меня и спросил по-английски:
— Ты играл партию скрипок?
Я с трудом понял вопрос и утвердительно кивнул.
— Звучало классно, но это не тот звук! — удивился пацан.
Я рассмеялся:
— Я звук скрипок делаю, смешиваю звук Vermona c синтезатором ARP.
Он несколько секунд недоумённо пялился на меня, потом расхохотался:
— Звук простого Solina ты делаешь из Vermona и ARP?! С ума сойти!
Так я познакомился с жизнерадостным пуэрториканцем, клавишником и аранжировщиком эфэргэшной супергруппы Boney M. Чико, который немедленно пригласил меня на концерт в зал «Россия».
— Ты обязательно должен послушать, как мы успешно копируем ваше исполнение! — укатывался он, хлопая себя по джинсовым ляжкам.
За кулисами сцены Государственного концертного зала «Россия «было пусто и тихо. Горы звуковых колонок с каждой стороны громоздились под потолок, мигая индикаторами. На сцене было не пройти от шнуров, барабанов, усилителей и стоек с клавишными.
Мне вблизи никогда ещё не приходилось видеть такого великолепия и роскошного разврата капиталистического концертного размаха.
Забежал улыбчивый Чико:
— Ну, как ты? — Потыкал пальцем в клавиши, проверил подзвучку и, махнув мне рукой, исчез.
За минуту перед открытием пространство за сценой внезапно заполнилось толпой артистов, ассистентов, прикатили столики с напитками, кресла, охрана… Вспыхнули прожекторы, ведущий объявил ревущей публике с пятью рядами блатных кресел, заполненных мрачными Партийными Членами, первую песню.
Концерт начался.
Всё было «вживую», модно, профессионально и заводно. Я смотрел из-за кулис на беснующийся перед сценой народ, и думал: «Всё по-человечески, ничего сверхъестественного. Как же так можно? 250 миллионов советских людей не в состоянии организовать себе такого же механизма? Что мешает?»
...После концерта Чико потащил нас с Виктором в гостиницу, в номер своей подружки, солистки группы Лиз Митчел, белозубой и гостеприимной чёрной девчушки.
По огромному президентскому номеру были разбросаны платья, туфли, лифчики и штук десять норковых шуб, купленных певицей в валютной «Берёзке» в подарок своим друзьям. Тут же скучал, прихлёбывая из хрустального бокала, продюсер группы — Фрэнк Фáриан.
Познакомились и проболтали до рассвета…
Мы уже прощались, обнимались, а разнонациональный артистический молодняк шумно и весело продолжал куролесить в шикарном белостенном правительственном холле пентхауса советского отеля «Россия» под неусыпным присмотром КГБ…
Вышли с Витей на мокрую замызганную улицу, усеянную втоптанными в стылую слякоть корешками билетов на концерт Boney M.
Постояли, ёжась на ветру… И молча разошлись по домам.
Шёл 1978 год.
ПРЕСНЯКОВЫ
...Куда я только своего шестнадцатилетнего шалопая ни пристраивал: в «Круиз», в «Голоса» какие-то, хотел к себе в «Самоцветы». Везде безнадёга, — жаловался мне Володя Пресняков
— А что так?
— Да песни не получаются… Он их вроде поёт, а кайфа нет. Я его уже и к джазу приучал. Он у меня Эла Джерро поёт в ноль, но только фальцетом, как и тот. А кому этот фальцет нужен-то? Никому.
— С фальцетом может на Робертино Лоретти наехать? — предложил я.
— Не, Вовка его терпеть не может.
— Слушай, Петрович, — шевельнулось что-то у меня в голове, — а пацан дома? Можно послушать?
— Да где ж ему быть? Вовка! Ну-ка, иди сюда!
Забегает лохматый блондинистый мальчишка, весь в улыбке.
— Ну-ка, сядь за рояль, покажи дяде Юре, как ты Эла Джерро поёшь.
Пацан убежал в соседнюю комнату. Раздались довольно грамотные ритмичные рояльные джазовые аккорды, он пропел известную мелодию Эла Джерро и начал импровизировать…
У папы усы разъехались в улыбке:
— А? Как тебе? Ты такое здесь слышал?
Я въехал мгновенно, в голове закрутились идеи, мелодии.
В принципе, если б не моё кино, я бы прослушал это и поблагодарил папу за продолжение джазовых традиций. Но после всех моих мытарств я сразу почувствовал просвет.
— Володь, — поднял я на него глаза, — а дай мне твоего пацана на пару репетиций. Я, кажется, что-то придумал. Может, и засунем его в фильм, а там и покатится. А?
ПРЕСНЯКОВ (МЛАДШИЙ)
...Пресняков-младший стоял рядом со мной, не сводя глаз с клавиш. Я наигрывал ему тему моей единственно готовой песни с текстом Лёни Дербенёва «Спит придорожная трава», позже широко известной под названием «Острова».
После нескольких проб я предложил сделать запись. Но не просто запись, а спеть мелодию, а потом импровизировать — как получится и пока плёнки хватит.
— Дядь Юр…
Я покосился на него.
— Дядь Вов, давай, короче, по имени. Без прибамбасов.
— Юр, а как импровизировать?
— Ты ведь пел Эла Джерро с импровизацией, вот так и импровизируй, не старайся, просто пой, как поётся.
Мы часто останавливались, корректировали манеру, звукоизвлечение, но записи Вовиных импровизаций, которые мы сделали в первый же день, вошли в конечную версию песни, и не только в эту одну…
Я чувствовал, что Володе нравились наши, мягко говоря, нестандартные примочки и манипуляции с вокалом. Где-то через пару недель, убедившись, что парень спит и видит, как бы стать артистом, я позвонил своему приятелю-хореографу, Вале Гнеушеву.
Гнеушев был молодой, заводной и был известен в Москве как специалист в брейк-дансе — новейшем по тем временам танцевальном стиле.
— Валь, — говорю я ему, — у меня здесь классный парень проявился. Возьми его к себе в команду, к твоим хулиганам. Пусть отвяжется, а то стоит у микрофона как столб.
— Какие проблемы? — отвечает Валя. — Засылай, отвяжем напрочь!
В первый день Пресняков вернулся мрачный: пацаны у Гнеушева крутились как ненормальные, а Вовка даже не успел понять, как это делается. Но через пару недель вся толпа брейкеров уже ходила за ним хвостом. Как же! Володя быстро научился нехитрым приёмам и движениям, подкачался, но… Он же ещё и пел! И круто пел, как никто. Фальцетом!
А здесь уже мои приятели и ролик сделали на «Утренней почте» — очень популярная была программа на ТВ.
И пошёл Володя по клубным концертам с моими «Островами» в сопровождении пары новых дружков от Гнеушева. Фурор был невероятный: шестнадцать лет, вечно улыбчивый, поёт и танцует, и всё это модно и здо́рово! Девчонки падали как подкошенные.
Вся Москва была в восторге от Вовкиных «Островов» и «Зурбагана». Пресняков-старший тоже.
За всё время моей работы в России я встретил только один талант такого уровня — это был Володя Пресняков (младший).
Второго такого нет!
Мы сделали много песен, но это уже другая история…
