Текст: Андрей Васянин
...Один художник влюбился в актрису, продал все, что имел, накупил море цветов и выложил ими площадь под окнами ее дома. Эта романтичная история была переложена в популярнейшую в 80-х песню «Миллион алых роз» на стихи Андрея Вознесенского, основанную, в свою очередь, на легенде о тбилисском художнике Нико Пиросманашвили, влюбившемся во французскую актрису Маргариту де Севр и устроившем для нее благоуханный праздник.
«Художественная биография» — так называет свой роман «Легенда о Пиросмани», вошедший в лонг-лист Международной литературной премии имени Фазиля Искандера, грузинский писатель и историк Валериан Маркаров. Книга яркая, многоцветная, написанная не просто с любовью — а с обожанием к родной Грузии. И, конечно же, не прошедшая мимо цветочной истории, добавившей ей своего аромата...
«Вслушаемся» в него, как говорят парфюмеры.
Валериан Маркаров «Легенда о Пиросмани»
- Изд-во: М.: РИПОЛ классик, 2025
... Хромоногий Нукри и двенадцать его собратьев по садовому делу, все в холщовых фартуках, завидев платежеспособного заказчика, беспрекословно стали собирать в охапки все цветы, что были ими свезены сегодня на продажу, и грузить их на арбы: гордые розы всех оттенков крови, оранжерейные лилии, как символ доброты, садовые гвоздики, гиацинты, как хрустальные творения неземной красоты, камелии, астры, бегонии, пионы…
Каких цветов тут только не было!
Поднялись шум и суета, мол, «какой-то чудак сего дня скупил на корню все цветы в Тифлисе! И все цветы, которые росли под Тифлисом, и все цветы, которые пришли в Тифлис на поездах из Батума…»
... Недалеко от этого базарного характера действа торговал один кинто по имени Сико. В чёрном ахалухе, подпоясанный тяжёлым, сплошь из серебряных чеканных накладок с чернением поясным ремнём. Шаровары у него с напуском на мягкие полусапожки, из-под ахалуха на груди проглядывает яркая, красного цвета сорочка со стоячим воротником. С утра носил он съестное и зыч-но кричал: «Агурец, агурец, Александре молодец», «черешни, вишни испанцки», «яблок антоновцки», «перцик,перцик, априкос», «красавица памадор», «бадриджани, свежий луки, немецки слива!». Но сейчас, больше чем продать свой товар, торопился он разнести ошеломи-тельную весть по всему городу:
— Клянусь, что земля всех садов в Тифлисе сейчас черна, — сообщал он каждому встречному и поперечному, громко жуя «ляблябо» — орехи с кишмишем. — Пусть цветы никогда не вырастут на моей могиле, если остался сейчас хоть один цветок в городе…
— А что? Что случилось, Сико? Почему так? — с любопытством спросил подошедший к нему другой кинто с фруктами, разложенными на подносе-«табахи», который он держал на голове.
— Да вот этот Нико все цветы в Тифлисе скупил… Мильон роз!
— Вах! Что я слышу? Какой Нико? Зачем? Почему? Для кого?
— Слушай, Сако, ты его знаешь. Этот Никала держит молочную лавку на Верийском спуске.
— Пиросман, что ли? — догадался тот наконец. — Ва-а-а! Говорят, он и так немного чокнутым был…
— Да-да, он самый, не от мира сего. Влюбился в какую-то артистку. Француженку.
— Как влюбился? Это шутка, что ли?
— Ну, шуры-муры, понимаешь, да? Вот этими ушами всё слышал — садовники шушукались. Говорили, лавку свою продал, на все деньги цветы купил. Совсем разум потерял. Вот что женщина с человеком делает!
... Горы купленных цветов — в больших и маленьких корзинах — были уложены в нанятые повозки с впряжёнными в них лошадьми. А когда корзины закончились, цветы стали сваливать и без них, поверх самих плетёнок, перевязывая их тесьмой. Одна повозка, вторая, третья, четвёртая, пятая… они, доверху нагруженные срезанными и обрызганными водой дарами флоры, заскрипели и тронулись в путь с Мейдана — через Армянский базар — в сторону Головинского проспекта. Позади них шёл Нико, по лицу которого, не столько от яркого полуденного солнца, сколько от вол нения, ручьями лился пот. И кружилась голова, пьянея и сводя с ума от приторно-сладкого благоухания цветов, над которыми, словно над цветущими лужайками, летали беззаботные стрекозы, шурша своими прозрачными крылышками, жужжали трудолюбивые пчёлы, стрекотали кузнечики, порхали легкомысленные бабочки…
Вереница повозок остановилась около гостиницы «Ориант». Носильщики, сопровождавшие груз, вполголоса переговариваясь, — нельзя в этом солидном заведении шуметь! — начали суетливо снимать охапки цветов восхитительной красоты и заносить их внутрь, поднимая на второй этаж с его элегантным интерьером, к дверям номера знаменитой актрисы. Ставили благоухающие корзины повсюду: к двери, вдоль длинного коридора, стали заставлять помпезную мраморную лестницу, запрудили ими парадный вход в гостиницу. Но неразгруженными оставались ещё три повозки. И тогда цветами стали усыпать сначала широкий тротуар, а потом уже и саму мостовую Головинского проспекта. Их запах заполнил всю округу, привлекая пытливых прохожих.
Швейцар гостиницы многозначительно бросал зевакам, жадно наблюдавшим удивительное зрелище:
— Большой князь… Кто именно? Не велено сообщать! Проходите-проходите, господа хорошие, не толпитесь у входа! Это вам не цирк ведь! Помилуйте, не велено мне говорить!
Но люди не расходились, продолжая глазеть на удивительное зрелище. Шум, галдёж, громкие разговоры и возгласы удивлённых прохожих, поднимавших головы и пытавшихся разглядеть окна той загадочной счастливицы, кому предназначалось сие дорогущее преподношение, разбудили Маргариту. Она села на постели и вздохнула. Море запахов — ласковых и нежных, радостных и печальных — наполнило её комнату. Взволнованная, она быстро оделась, ещё ничего не понимая. Надела концертное платье, тяжёлые серебряные браслеты, прибрала свои роскошные волосы и, выглянув в окно, ахнула. Oh mon Dieu!
Отроду не видела она такого чуда! Всё было как в сказке! Хотя и в сказках она о таком не читала. Сердце её замерло. Она догадалась, что этот праздник цветов устроен для неё. Но кем? Кто этот таинственный незнакомец, бросивший к ЕЁ ногам миллион алых роз?!
Счастливая улыбка расцвела на её лице, губы смеялись, а на прелестные глаза навернулись слёзы умиления, которые она аккуратно смахнула кончиками своих тонких пальцев. Выглянула ещё раз в окно, под которым собралась чуть ли не половина Тифлиса с поднятыми вверх головами. Все смотрели на неё. И она — истинная артистка — начала рукоплескать публике.
— Марго! — услышала она за спиной громкий и страшно взволнованный голос сестры, ворвавшейся к ней в номер. — Ты видела это? Море цветов — видимо-невидимо!
Как это понимать? Что за богач здесь чудит?
— Не знаю, Франсуаза, — пожала она плечами. — Сходи вниз, разузнай, s’il te plaît!
Через минуту сестра вернулась в номер. И не одна. За ней медленно вошли знакомый ей гостиничный портье, неплохо изъяснявшийся по-французски, и какой-то странный, худой и бледный, но очень прилично одетый мужчина, должно быть коммерсант. Или мерчант, как называют богатых торговцев у неё на родине.
— Bonjour! — вежливо поздоровалась актриса. Мужчина в дорогом костюме ничего не ответил. Только снял шляпу, прижав её к груди, а затем пригладил свои поседевшие, но благоухающие модным парфюмом волосы, и застенчиво взялся рукой за стену, словно боялся упасть.
— Это он, — сказала Франсуаза по-французски. — Тыне помнишь его, Марго? Вчера он преподнёс тебе букет цветов. — Она указала на красные розы, стоявшие в китайской вазе на полированном столике. — Тогда я приняла его за нарочного. А сегодня — вот! — всё, что ты видишь, — дело его рук!
— Oh là là! — нечаянно вырвалось из уст артистки. Она, очаровательно улыбнувшись, протянула ему кисть для поцелуя. А он стоял как поражённый молнией — наверное, его компаньон Димитри был прав, когда называл его так! Сейчас он впервые услышал, как этот прелестный голос, такой знакомый, обращается к нему, впервые увидел, как идол, которому он поклонялся, сходит с пьедестала и хотя мгновение, но живёт и улыбается лишь ему одному. Он, художник, заметил, как луч утреннего солнца изменил черты знакомого лица, сделав мадемуазель Маргариту ещё прелестнее, чем при свете рампы на сцене! Не сразу он сообразил — ему шепнул портье, — что к протянутой руке в таких случаях положено прикоснуться губами. Что он и сделал, ощутив в этот миг, что кожа её нежной ручки обожгла его пламенем.
— Quel est son nom? — полюбопытствовала актриса с неподдельным интересом.
— Николя, — сухо сообщила Франсуаза.— Merci, monsieur, — выговорила она, ласково смотря ему в глаза. — Merci beaucoup, Nicolas! Но… но затчем столько тсветки? Мой голова будет ломатса от боль. И вы тратить много деньги… очень много…
Он молчал. Только тихо смотрел на её ангельское лицо, чуть дыша.
— Он не есть князь, Марго. И даже не мерчант! — хладнокровно вставила Франсуаза на своём языке. — Простой мелкий лавочник. Ничего не имеет за душой. Странноватый чудак из Тифлиса. Попрощайся уже с ним. С минутына минуту подъедет экипаж. Саквояжи я уже упаковала. Ты готова?
Она всё поняла! Он полюбил её, заезжую артистку с берегов Сены. Капризную, избалованную примадонну маленького театрика. Влюбился так, как безусый юнец может влюбиться в девушку — с первого взгляда. И, сам веря в сказку, подарил её ей, искренне теша себя надеждой на ответное чувство, рассчитывая, что и она, Маргарита, покажет ему силу своей большой, необъятной любви.
Но пардон! Позвольте! Ведь она совсем не знает этого человека. И поэтому не может ответить на его чувства взаимностью, а только… только жалеет этого мечтательного романтика и идеалиста. Ему бы, с его сентиментальной душой, не лавочником быть, а поэтом или художником…
Санта-Мария! Неужели она, сама того не желая, разбила его сердце и сделала несчастным? Тогда ей надо покаяться! Хотя в чём состоит её вина перед ним? В чём ей каяться и укорять себя? За что терзаться муками совести? Она вздохнула и вспомнила: «C’est la vie!» — «Такова жизнь!» — так любила поговаривать её бедная матушка, когда ничего нельзя было изменить и оставалось принимать жизнь такой, какая она есть.
На башне городской думы часы пробили двенадцать раз. Полдень. Послышался приближающийся стук колёс. Высокий экипаж, запряжённый парой лошадей, подкатил к парадному входу гостиницы и замер в ожидании пассажиров. Кучер спрыгнул с подножки на тротуар, учтиво приподнял фуражку и распахнул дверцу.
Пора!
Слуги стали выносить вещи и грузить сзади, в отделение для багажа — два приличных, затянутых ремнями дорожных саквояжа, туго набитых чем-то. И большой деревянный сундук, который грузчики несли за ручки с двух сторон.
Маргарита, опираясь рукой на согнутую в локте руку Нико, стала спускаться по лестнице вслед за вещами. Их сопровождала бесстрастная Франсуаза, а за ними следовал портье. Он нёс в руке корзину с нежными алыми розами. Всего лишь одну корзину! Потому что увезти с собой целое море цветов не под силу никому, даже всесильному чародею!
Казалось, что-то необъяснимое удерживало Маргариту. Она не желала торопиться, не хотела отрывать от Нико своей руки. А чем он, герой её сегодняшнего романа, отличается от кудесника? Ровным счётом ничем.
И достоин большего, чем просто быть взятым под руку! И она, слегка приподнявшись на цыпочки, вдруг чмокнула его в щёку.
... Франсуаза, увидев эту картину, решила проявить твёрдость и подтолкнула сестру к дверце, сказав вполголоса на французском:
— Довольно, Марго! Устраивайся поудобнее! Мы отправляемся!
Та, вздохнув, решительно ступила на лесенку под свод экипажа.
— Adieu, mon ami! — не сказала, а почти крикнула она ему на прощание, а потом стала громко произносить какие-то фразы, которые тут же были переведены на грузинский язык услужливым портье, предвидевшим, что странный, но состоятельный господин осчастливит его щедрыми чаевыми:
— Мадемуазель говорит: «Николя, примите мою благодарность… Я тронута безмерно. И, поверьте мне, сохраню о вас самые лучшие, самые приятные воспоминания…Может быть, mon ami, если будет воля провидения, мы когда-нибудь увидимся».
Маргарита, говоря о провидении, показала указательным пальцем вверх, имея в виду, что великая и необъяснимая сила судьбы выше всего земного и обитает она где-то высоко над головой, в синем небе...
