От редакции: этот рассказ уже опубликован в апрельском номере журнала «Новый мир», но с разрешения редакции и автора мы публикуем этот рассказ в рамках нашего конкурса.
Текст: Никита Старцев, Москва
О тоске
- Пропустите!
Трëпкин, смешной низенький человек, с виду недотепа, поднимает взгляд, и сердце его начинает биться чаще. Это та, из двести пятого, он с первого дня работы ее приметил! Долго не мог понять, кого она ему напоминает. Потом, думаю, дошло: Гиту. Конечно, Гиту, кого же еще?
- Пропуск есть? Куда идете? – делает он грозное лицо.
- Кнопку нажмите.
- Пропуск, уважаемая. Без пропуска не пускаем.
Если у вас появилось подозрение, что Трëпкин – старый хрыч с синдромом охранника, то спешу огорчить: оно в корне не верно! Нашему старичине всего лишь хочется подольше полюбоваться этой женщиной. Хотя ее красавицей не назовешь, особенно сейчас. Русые волосы - редкие и жиденькие. Лицо осунувшееся, из-за отсутствия косметики на щеках заметны рытвины. Еще и на верхней губе красуется большой прыщ. Но Трëпкину на эти недостатки совершенно все равно. Глаза ему нужны, глаза! Говорят, что глаза – зеркало души. Чушь все это, конечно, да только у Гиты такие же были, как у этой, из двести пятого. Глубокие, «лунные», всегда чуть распахнутые, словно бы удивленные. Такие яркие, живые до последнего дня… Трëпкин к глазам цепляется, потому что остальные черты своей жены он попросту не помнит. Все ее фото после смерти наивный старичина удалил и сжег по совету родного братца. Мол, привыкай жить один, Трëпкин, а то мозг из-за постоянных фотографий-напоминаний будет только дольше перестраиваться на новый лад. Ну-ну! Брат Трëпкина окончил полугодовые онлайн-курсы и теперь называет себя клиническим психологом. Заседает в коворкингах, с умным видом слушает свою слабосильную паству. Ну слушаешь, так слушай. Только психологом себя не называй, ты, клинический, да к людям с тупыми советами не лезь…
- Что вы пялитесь?! – кричит вдруг эта, из двести пятого. – Пропустите немедленно!
- У вас должен быть пропуск… – бурчит Трëпкин, а сам уже и жалеет, что выбрал такую стратегию общения.
И верно, что жалеет! Женщина в бешенстве переворачивает сумку, вытряхивает содержимое на пол. Чертыхаясь, поднимает пропуск, весь свой скарб сует обратно в бездонный боулер.
- Баран упертый!
Лопасти турникета крутятся от резкого движения ее руки, дзынькают и замирают. Под удаляющийся цокот каблучков на проходную вновь оседает тишина. Трëпкин вздыхает: мало, слишком мало она с ним говорила! Еще и разозлилась… В унынии возвращается к составлению спортивного альманашка. Работенка небыстрая, но и старичина никуда не торопится.
Если решите спросить Трëпкина, что инженер с почти сорокалетним стажем забыл на посту охранника, разумного ответа вы, конечно, не получите. Так, одни отговорки. Настоящую причину Трëпкин не говорит даже братцу. А дело, по моим наблюдениям, вот в чем: такая неспешная работа позволяет многие часы, дни и месяцы с диким, почти шиитским удовольствием жечь себя тем, как можно было бы изменить прошлое, знай вдовец о скорой кончине своей жены. Попрошу заметить, это была первая и единственная женщина в его жизни!
Вот и сейчас Трëпкин с виду старательно продолжает пополнять самодельный дневничок-альманах, а на самом деле раскаленным прутиком по сотне раз пройденной колее на сердце выписывает, как идет он по улице, проваливается в канализационный люк, чтобы очутиться в прошлом, да со своим альманашком в нагрудном кармане. Как вроде бы возвращается к прежней жизни, но не совсем: заработанные денежки не тратит куда попало, а ставит на исходы спортивных событий, чтобы заработать немыслимые суммы на лечение своей Гиты. А после спасенную перевезти на дачку в Карелии, где дом в два этажа, спроектированный самим же Трëпкиным, да остальное – мир голый, не прикрытый автомобильным чадом. «Оставшиеся накопления отдам. Кому нужнее отдам, кому требуется!», чуть не плачет охранник над альманашком: «Только шанс дайте».
Какая неэффективная эта стратегия! Ведь каждому с пеленок известно: прошлого не вернуть. Но, по совести, плевать старичине, и что мысли его не блещут оригинальностью, и что инфантилизмом от них смердит за километр – в голову ведь никто не залезет… никто... Любопытно вот что: почему Трëпкину так хочется именно через люк провалиться в прошлое? Быть может, ему кажется, что всякая великая награда требует предварительного очищения? В этом-то он, пожалуй, прав. В рай, если он и существует, с «земной грязью» вряд ли пускают. Но должно ли быть очищению таким… ха, неприятным? Поди знай…
Поди знай, о чем сейчас размышляет старичина, да только делает он это презабавно, срезая отросшие ногти ножницами для бумаги. Аккуратно срезает, сосредоточенно. Зрелище уморительное! Быть может, именно благодаря такому находчивому применению инструмента и пришелся мне Трëпкин по душе…
- Надо пойти извиниться!
Тут старичина замечает по камерам, что возле входа в здание неказистый мужичок топчется, к людям пристает. Точно бомжик с похмелюги. Трёпкин, схватившись за свою дубинку, выбегает на улицу.
- А ну, пошел, пошел отсюда! – грозит он палкой, а сам чувствует – запашок неприятный тянется. – У нас тут серьезное заведение!
- Да мне бы только на лекарство, начальник.
- Пошел, пошел! – не унимается боевитый Трёпкин.
Бомжик, оглядываясь, ретируется. Старичина же, проводив того взглядом, возвращается и плюхается в потертое кресло.
- Нет, не пойду. Не послушает, выгонит. Еще и прилюдно с коллегами обсмеет и облает. Эта, из двести пятого – женщина с характером!
Решает старичина дождаться конца рабочего дня. На проходной он ее в сети своих извинений и поймает. Так и сидит до вечера, прутик в грудину вдавив.
- Про… простите… - нелюбопытный Трëпкин до сих пор не знает ее имени.
Уставшая, сердитая, с опухшими глазами, но прямой спиной она оборачивается. Трëпкин решается:
- Сейчас вот думаю… вы наверняка спешили, а я затормозил почем зря…
- Просто выполняйте свою чертову работу и не мешайте ее делать другим! – Она нисколько не заботится о стариковском чувстве.
- Милая, да что же вы так! Я только хотел сказать, что вы такая уставшая и сердитая… может, случилось у вас что?
Молчит она, как немая… Надо бы повысить напряжение!
- Я же правда, помочь хочу, а вы только злитесь. Глупая… – выдает старичина.
О, какая яростная у нее усмешка! Ну-ка, берегись всяк, кто рядом!
- Значит, помочь хотите? Помогите тогда найти мне пять миллионов до конца недели! Ах, молчите, не знаете, что сказать? Конечно, ведь помочь вы не можете, вы даже на кнопочку свою сраную тыкнуть вовремя не в состоянии!
Женщина хлопает входной дверью, а Трëпкин, с трудом проглотив подступившую к горлу обиду, спешит следом. И ни одна разумная мысль не поспевает за ним…
- Подождите! Милая, да стойте! Деньги… - Он пытается отдышаться. - Деньги есть. Пять миллионов.
- Издеваетесь.
- Правда есть, клянусь!
- Дура я. - Она, погодя, смахивает прядь со лба. – Простите.
Видать, проняли ее все-таки слова старичины! Как всегда, когда разговор заходит о крупных одолжениях, люди, не привыкшие к подобной помощи, чувствуют себя виноватыми. И зря!
- Вы что, я вас прекрасно понимаю! – спешит Трëпкин. - Наверное, серьезная беда, раз так срочно деньги нужны? Но я вам дам, без процентов и займов, разумеется. По доброй воле и без требований ответных благодарностей или еще чего… Ну, я как бы и не планировал ничего от вас… но сами знаете, в какое время живем! Когда мужчина, особенно малознакомый, предлагает женщине, в особенности, такое… поневоле заподозришь... Но вы знайте, я ни за что, я от чистого сердца!
- Не возьму.
Трëпкин не верит ей, чувствует, что почти победил, а потому дожимает:
- Я в похожей ситуации был и понимаю, каково это! Вам деньги неспроста нужны, такая сумма в такие сроки обычно означает вопрос жизни и смерти. Вы не переживайте, не расстраивайтесь. Идите… домой. Я буду ждать вас в пятницу вечером ровно тут! Приходите, милая, поклянитесь, что придете!
Женщина сдается так быстро и легко! С другой стороны, как не сдаться перед таким мужицким напором? А, может, она это только для виду?.. Победное чувство захлестывает нашего старичину, глядишь, еще секунда и выплеснется наружу, разольется по улице боевым кличем.
- Спасибо, милая!
Чему радуется этот дурак, за что благодарит? Денег ведь у него таких нет и подавно...
А я скажу: денег нет, да план есть, безрассудный, подразумевающий кредит до конца жизни. Но банкиры как сговорились: «Дадим тебе, Трëпкин, дадим… Под пятьдесят процентов. Не нравится? Под сорок девять. Нет? А чем выплачивать будешь? Иди-ка ты, пожалуй, с такими запросами… в микрозайм».
- Продам квартиру, а жить перееду к брату. - решает старичина.
Лезет во всемирную паутину, путается в фирмах, выкупающих жилье в короткие сроки. Чья реклама лучше, чей сайт представительней? Помочь ему, что ли?.. А то пока найдет, пятница уж случится…
Старичина так и не осознает, что творит, пока договаривается о визите на ближайшее утро. Ждет конца смены и размышляет, как братец воспримет его поступок. Звонит предупредить, но тут же бросает трубку.
- Еще лекцию по психологии прочтет, - вздыхает Трëпкин.
Весь оставшийся день так и сидит в неврозе. Домой возвращается в состоянии, уже близком к помешательству. А в постели вспоминает, как Гита долго не хотела мириться с продажей их дачки, как запретила продавать еще и квартиру. Вспоминает, как он, дурак, послушался, принял ее доводы и согласился. И как жалел потом!..
Всю ночь мечется Трёпкин под одеяльцем по обрывкам прошлого, прислушиваясь к шорохам за стеной и шумам за окном. Ждет, что кто-нибудь покарает его за поспешное решение. И все хнычет:
- Простите, простите…
К утру старичина измотан так, что почти не соображает. А стоило бы! Бизнесмены уже на пороге. Один – бородатый и мелкий, в очках, точно румын, хитрая морда. Называется покупателишкой. Напялил маску безразличия, а сам нет-нет, да и дернет уголком губешки. Другой – напротив, высокий, в наглаженном костюмчике, галстучке, с папкой в руках. Вроде как представительный. Но опытный глаз сразу подметит, что костюмчик не по меркам сшит!
- Нотариус. – Высокий жмет руку Трёпкину.
Ох, бестолочь, ну зачем ты путаешь?
- Голова моя дурная, обманул вас, прошу прощения! – «Представительный» с нервным смешком хлопает себя по лбу. - Риелтор, конечно. Нотариусом я был раньше, но, знаете ли, - он хмыкает, - риелтором быть выгодней оказалось. Но я и как нотариус могу, если все быстро решить надо…
Визитеры шныряют в комнату. Покупателишка тут же утыкается в ноутбук, ну точно, морду нечестную спрятать. Риелтор спрашивает Трëпкина, не против ли тот небольшой ревизии, а сам уже под ванную лезет, светит фонариком. Качает головой. Щупает стены в комнате, отодвигает старые пластиковые плинтуса, задает пока еще владельцу квартиры ворох вопросов: про клопов, соседей и тараканов, плесень на балконе и стенах, про то, есть ли незаконные перепланировки или переоборудования газовых труб. Обхватив с двух сторон, пытается растрясти унитаз и раковину в ванной. Все хмыкает, да записывает себе что-то на листочек. Манипулятор доморощенный!
- Нет, нет, не знаю… - отвечает Трёпкин, постепенно приходя в замешательство и даже расстройство.
- Ремонт здесь нужен серьезный… – припечатывает риелтор. – Но не переживайте. Квартира, особенно в центре, как у вас, дорого стоит. Считаю, четыре семьсот – разумная цена. Всего на тринадцать процентов меньше рыночной!
На лице Трëпкина выступают желваки:
- Пять и ни копейкой меньше.
Так их! Я бы еще веник схватил и по заду, по заду!
Визитеры торгуются как на базаре, старичину корежит от нервов. А минуты часами становятся, ползут, ползут…
- Пять так пять! – наконец соглашается риелтор. широко улыбается, а затем вдруг делает скорбное лицо. - Только нам, чтобы все успеть, надо заключить дарственную. Она оформляется три рабочих дня, а сделка купли-продажи – от пяти. Вам же в пятницу надо? Во-от… Можете, конечно, посоветоваться с другими специалистами, но только время потеряете. Дарственная – самый простой и быстрый способ решения вашей проблемы. Не бойтесь! Мы сейчас оформляем договор, я его регистрирую, а потом встречаемся снова на квартире. Мы вам – наличку, вы нам – ключи.
- Что, пять миллионов в пакете принесете?
Тут покупателишка ухмыляется и выдает:
- Мы же все-таки приличные люди! В чемодане, конечно.
Отчаянно противится разум старичины такой сделке, крепнет его вера в обман… Но куда ему до души, которая уже и наобещать успела той, из двести пятого, и так далеко зашла в получении требуемого ей воздаяния!
- Я согласен. - Трëпкин жмет им руки, крепко, как злейшим врагам перед финальной битвой, непременно для себя смертельной.
Ох, инфантильный мужчинка, как же мог ты отдать свой единственный дом чужакам ради той, с которой и беседовал-то всего раз? Птицы, звери, люди, вразумите несчастного! Но никто не встает на его пути, никто…
Оставшиеся вечера старичина посвящает сборам: выкидывает технику, посуду, одежду Гиты несет в пункт приема ненужных вещей, а свою без жалости, даже и с остервенением швыряет в мусорку. Себе оставляет только парадный кремового цвета костюмчик с белой рубашкой, синим в полоску галстуком и коричневыми туфлями. Все это старичина надевал еще в молодости на свадьбу и несколько лет назад, на похороны жены. И теперь неуютно Трëпкину в костюмчике: усох старичина, наряд стал большеват. И продавать свою квартиру ему неприятно. Но деваться уже некуда, бумажки подписаны.
При повторной встрече он делает все в спешке: пихает в руку покупателишке ключи, хватает чемоданчик с деньгами и, даже не пересчитав и не присмотревшись к купюрам, лишь удостоверившись, что они есть и занимают по прикидкам прилично пространства, покидает квартиру.
Топчется Трëпкин возле работы, то и дело наступая на брюки. Сердце его стучит часто и неровно. А часы вдруг минутами становятся и все быстрее бегут…
Наконец, женщина выходит. Наш старичина розовеет как помидор «Бычье сердце» и молча протягивает руку с чемоданом, хотя ей идти еще с десяток метров. И так приятно ему, как удивляется и смущается эта женщина, как недоверчиво, а потом искренне улыбается и вызывает в нем ответную непреодолимую улыбку. Знать бы всем, каково это, когда ты протягиваешь руку помощи и видишь ответную благодарность!
- Пойдемте, я вас чаем или кофе угощу, – говорит она. – Не отпирайтесь!
Они садятся за столик у окна. За окном бомжик горло дерет, развлекает публику за подаяние:
- Мне сегодня воздастся: три ступеньки от царства, три подковки от Сивки, три копытца от братца …
Понял, видать, что бесплатно в этом мире «лекарство» не достается. Молодец, аж гордость за него берет!
Эта же, из двести пятого, не замолкает ни на минуту, видимо, сказываются последствия пережитого стресса и счастливого финала. Трëпкин прихлебывает кофе, посмеивается. Сегодня герой – он и никто больше.
- А откуда у вас такие деньги? – наконец спрашивает она.
- Я прощаю тебе-е те четыре рубля-я с мелочью-ю-ю! За крем-брюле-е и за кебаб-люля-я! – Певун закашливается (эх, такую песню испоганил), но потом продолжает. - Не за что-о-о!
Представьте себе, вопрос застает Трëпкина врасплох. Попался, не придумал вменяемой лжи, думал, не спросит, не позволит себе такой вольности! А женщина наседает, давит, пока глупый старичина не проговорится…
- Я думала, у вас накопления, и я их верну! А вы! Квартиру!
Она выбегает на улицу. Трëпкин мчится за ней, но путается в своих штанинах и падает. Застежки на чемоданчике, как в гламурном кинце, не выдерживают удара и щелк-щелк – купюры разлетаются по тротуару.
- Вернитесь, милая! – кричит он вслед той, из двести пятого. – Я же отдаю все, что есть, отдаю просто так! Верни-и-те-е-сь!
Но она убегает, не оглядываясь на крик. О, сильная, сложить бы о тебе поэму, да не охватить мне твою суть…
Немногочисленные прохожие тем временем удивляются – целое состояние в воздухе кружится, словно манна небесная. Кто за деньжонками втихаря наклоняется и, оглядываясь, ускоряет шаг, кто даже подпрыгивает, ловит и в карманы сует, не боясь ни трëпкинского, ни Божьего гнева. Можем ли мы их за это осуждать?
Трëпкин, поднявшись, отряхивается и бросает взгляд на чемоданчик, на бумажки разбросанные. Оборачивается на словно бы от смущения краснеющий закат, мягко упавший на плечи домов. Да так и замирает, пока его не окликает грубоватый мужицкий голос:
- На кой разбрасываетесь?
Старичина щурится. Перед ним бомжик стоит, тот самый певун. Протягивает чемоданчик. Посмотрите-ка, «благодетель» нашелся!
- Да мне не надо. Все равно все это – ненастоящее, – машет рукой Трëпкин.
- Нечего тут… Ненастоящее, – севшим голосом отвечает пьянчужка. - Я уж посмотрел, все настоящие.
Трёпкин удивленно заглядывает в чемоданчик, осматривает купюры, ищет на них специальные знаки, сверяет номера.
- Действительно… - бормочет старичина. – Я… Нет, вы представьте, и правда, похоже, настоящие!
Чего стоишь, Трëпкин, чего ждешь? Думал уже, обманул тебя покупателишка, фальшивые подсунул? Ан, нет! Радуйся!
- Я, знаете, сейчас что вспомнил? – хмыкает старичина. - Анекдот вспомнил, почти каламбур! Очень подходит к этой ситуации. Играют, стало быть, два инвалида-колясочника в поддавки. Один другому говорит: «Ходи». А второй… ой, я не могу! Он, он встает и отвечает… Спасибо, родненький, без вас я бы ни за что не разобрался!
Ну, точно – дурачина. А может, и нет… Глазенки у него влажные, поди знай, от радости ли…
- Вы деньги того – заберите, - напоминает бомжик. – И, может, мне… Тыщенку бы...
- Тыщенку, говорите? – вдруг Трёпкин вспоминает. – На лекарство? Да, да, сейчас дам… А… Берите все!
Он вручает бомжику чемодан и, развернувшись, уходит налегке вслед последним солнечным лучам. Вот это чаевые! Теперь-то пораженному певуну предстоит понять, что делать с таким состоянием. А в истории Трёпкина, казалось бы, пора ставить точку…
Но нет! Неугомонный старичина обнаруживает на своем пути открытый канализационный люк, рядышком с которым лишь один конус оранжевый воткнут. Трёпкин озирается, а взгляд шальной, точно не верит. Люди, птицы, звери, где же вы? Остановите несчастного! Но вокруг никого…
Заносит он ногу, и все ж не шагает, медлит... Лицо старичины медленно меняется, искажается, скашивается в гримасу отвращения, даже омерзения. Достает он из нагрудного кармашка свой самодельный альманах и швыряет его в люк. Туда его, этот прутик раскаленный!
Теперь у дурачины хорошее настроение. Пританцовывая, идет он в сторону остановки – решил-таки, видимо, отправиться к братцу, ночлега попросить, да о приключениях своих рассказать, решить, что делать дальше.
Ну нет, не бывать этому.
Я щелкаю пальцами, и прямо перед старичиной появляется еще один открытый люк. Падай.
- А мне уже не надо, спасибо! – хохочет Трёпкин, отпрыгнув в последний момент в сторону.
Ах, ты!
Я сношу дурачину порывом ветра и опрокидываю его в черноту. Не успевает он уцепиться за края, падает с удивленным, даже расстроенным лицом, и вмиг пропадает из этого времени.
