Автор: Яна Румянцева, г. Кемерово
— Всё не так. Бардак. Бардак.
Старушка в шерстяной юбке до пят скользила по чисто вымытому полу. Кате казалось, что под юбкой нет ног, и бабушка летает в сантиметре от линолеума. Катя вспомнила умное слово из книги — «левитация».
Левитировала бабушка быстро: из прихожей в гостиную, потом в спальню, Катину комнату и, наконец, в кухню. На лету бабушка бубнила всё то же однообразное заклинание: «Бардак у вас. Бардак. Всё не так». Наконец остановилась у кухонной стены, опустилась на пол, дотронулась до сети трещин, разбегавшихся по старой краске. От бабушкиного прикосновения они удлинились и проре́зали стену глубже, до самой кладки.
Бабушка гадала, как по ладони. Выявляла «аномалии» в квартире.
Прошамкав что-то неразборчивое, бабушка с довольным шипением ринулась к кофейной чашке у раковины: утром мама пила кофе и забыла помыть перед приходом свекрови. Костлявыми пальцами бабушка вцепилась в чашку, покрутила. Глаза её горели безумием. Катя прислонилась к стене, будто искала спасения у родных стен.
— Ага, — бабушка развернула чашку в её сторону. — Видишь эти сгустки? Это твои неразобранные учебники: один под столом, другой под кроватью. Теперь в доме энергетический затор из-за тебя. Ему больно.
Бабушка говорила жалобно, но Катя знала, что в ней нет ни капли сочувствия. Катя в такие моменты чувствовала, как узловатые пальцы проходят у неё между рёбер и трогают внутренности — словно яблоки на базаре перебирают.
— Имеет право, — отвечали родители на Катину просьбу бабушку не впускать. — Это её квартира. И мы должны быть благодарны, что она позволяет нам жить здесь.
Им хорошо, свисают себе спокойно со спинки стула — плоские тряпки. А Катя ещё сопротивляется. Бабушка была бы счастлива видеть её такой же послушной.
Бабушка пролевитировала в Катину комнату, поправила учебники, сорвала со стены Катины рисунки, достала свои гадальные карты. Колода нужна была ей для проектирования пространства: бабушка задавала им вопрос не «что будет?», а «как должно быть?» Но всегда вынимала из колоды Шута, чтобы не мешался, и прятала в свой кожаный ридикюль с золотой цепочкой.
Бабушка жадно вдохнула, забрала из квартиры весь воздух, и наконец улыбнулась внучке.
— Может, чайку?
Ночью Катя услыхала шорох: будто майский жук ползает под кроватью и шуршит лапками по ковру. Только вот за окном декабрь. Катя вгляделась во тьму и заметила, как ковёр чуть-чуть, на муравьиный шаг, сдвинулся. Потом стол. И шкаф. Катя обрадовалась. Дом был на её стороне и бунтовал.
Но бабушка, конечно, заметила непорядок. Молча и злобно оглядела она комнату, а затем вернулась с молотком и гвоздями. Она прибила к полу ковёр, к дивану — подушки, под ножки стола плеснула клея.
— Мама? — попыталась Катя позвать на помощь, но тщетно.
Тогда Катя схватила оставленный бабушкой молоток и гвоздодёром принялась тянуть гвозди, отрывать от дивана подушки. Клей размачивала водой, а потом отдирала, ломая ногти. Родители ни на что не обращали внимания, уставившись в экраны смартфонов.
Под столом Катя обнаружила карту. Шут. Прижала к сердцу и всю ночь не выпускала из худенькой руки.
— Вы что тут удумали? — бабушка была в ярости, оглядев комнату, без единого гвоздя. — Вещи должны лежать так, как я сказала. Там, где я оставила. ЭТО. МОЙ. ДОМ.
Бабушка нависала над Катей, вытягивалась и вспухала, а на её седой голове под пышным начёсом шевелился клубок змей.
— Мама? Папа? — вновь позвала Катя на помощь и кинулась в кухню.
Родителей там не оказалось. Тогда Катя распахнула дверцы гардероба и отшатнулась: тряпичные мама и папа были накинуты на плечики, как пальто. Вместо лиц — чистая ткань.
Бабушка тем временем делала расклад и хватилась Шута, но не слишком расстроилась. Карты легли на стол. Катя почувствовала, что яблоки её внутренностей снова в чужих руках. На этот раз они добрались до содержимого черепа. Катя поняла, что бабушка гадает на неё. На её сущность. Сейчас она наведёт внутри внучки порядок, всё разложит по полочкам, и будет так, как она хочет. Всегда.
Катя закричала и плоскими руками достала из-за пазухи карту Шута. Рука вмиг наполнилась силой: Катя больше не тряпка. Она плясала вокруг бабушки, тесня к выходу, разбрасывала вещи, опрокидывала стулья, сшибала с полок книги, и те летели, расправляя свободные крылья. Старуха шипела, а Катя размахивала Шутом и подносила к её лицу — бабушка отшатывалась, а беспечный Шут танцевал на краю пропасти.
— Дом живой! — кричала Катя. — А мы не твои тряпки!
Бабушка, уперевшись спиной в дверь, нащупала ридикюль. Тот распахнулся чёрной прямоугольной дырой, в которой угадывались безупречно-ровные безлюдные улицы. Будто пылесос стал затягивать бабушку внутрь этого идеального мира: юбка, волосы-змеи, узловатые пальцы — всё вытянулось в струну и с воем исчезло, а ридикюль на лету к полу рассыпался горсткой пыли.
Катя сняла родителей с плечиков. Словно надувшиеся паруса, они обрели объем.
— Это что за грязь? — спросила мама.
— Сейчас уберу, — по-взрослому ответила Катя и подмела пол.
Шута она поместила на еловую ветку, на самое почетное место под рождественской звездой.
