Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
205 лет назад, 4 июня 1821 года, родился Аполлон Майков – классик русской поэзии. Он был самым хрестоматийным стихотворцем второй половины XIX века, его наизусть знали все гимназисты. В ХХ веке Майков оказался почти на обочине читательского внимания, хотя хрестоматийным остался.
Любители поэзии, да и просто школьники, никогда не забывали, например, таких строк Майкова:
- Весна! выставляется первая рама -
- И в комнату шум ворвался,
- И благовест ближнего храма,
- И говор народа, и стук колеса.
Это первое стихотворение из майковского канона, визитная карточка.
Будущий поэт родился в семье с богатыми художественными и духовными традициями. Родоначальником дворянского рода Майковых считается дьяк великого князя Василия Васильевича и царя Ивана Грозного Андрей Майк. Далеким предком поэта был и Нил Сорский (в миру – Николай Майков), основоположник русского нестяжательства. Быть может, в память о нём Аполлон Николаевич со студенческих лет носил бороду.
Но особенно ярко Майковы проявили себя в искусстве. Брат Валериан – талантливый литературный критик. Отец – Николай Аполлонович – знаменитый художник, академик. Дед – директор императорских театров. Брат прадеда – один из столпов русской литературы XVIII века, Василий Майков, драматург, острослов, поэт, обладавший талантом пародиста. И этот список Майковых-поэтов, литературных критиков, художников можно продолжать долго. Династия богатейшая! Недаром в этой семье так любили имя Аполлон – античного бога искусств они почитали усердно.
Первая книга Майкова, вышедшая в 1842 году, стала данью его увлечениям античной культурой. Позже философ Владимир Соловьев отметит «древнеэллинское эстетическое миросозерцание, с явно преобладающим эпикурейским характером». Он писал о вакханках, обращался к «музе, богине Олимпа», о лозах, обвивших мрамор древней гробницы. После нервной лирики Лермонтова эти стихи казались, быть может, чрезмерно умиротворенными и оторванными от русской жизни. Он попытался взглянуть на мир глазами античного грека. Антологический Майков нашел поклонников. Подкупала полнокровная серьезность замысла и исполнения, которая мало кому дается.
«Разве мы годимся в революционеры?»
Перед Элладой в то время преклонялись – и книгу Майкова одновременно похвалили неистовый демократ, критик Виссарион Белинский и рыцарь самодержавия, император Николай I. Последний даже выдал молодому поэту немалую сумму для путешествия по Европе. Самодержцу захотелось, чтобы Майков собственными глазами взглянул на её благородные древние развалины и шумные современные кварталы. Из Европы он вернулся убежденным славянофилом. Майкову не понравились суматошные и слишком практичные парижане, он сочувствовал угнетённым грекам и говорил об упадке католицизма: «У нас Евангелие – откровение любви, а там – грозный Егова, мститель и потребитель».
Вернувшись в Россию, Майков несколько раз побывал в кружке Михаила Петрашевского, куда захаживали многие его старые знакомцы. Но когда литературные разговоры там стали уступать место политическим, ему стало скучно. С петрашевцами Майков порвал быстро, заключив, что в них «много вздору, много эгоизма и мало любви». Однажды к нему зашел Достоевский и изложил невероятный план: семь человек, отделившись от Петрашевского, решили создать особое тайное общество. Цель – государственный переворот. Майкову Достоевский предложил присоединиться к этой семерке. Поэт ответил резко: «Я не только не желаю вступить в общество, но и вам советую от него отстать. Какие мы политические деятели? Мы поэты, художники, не практики, и без гроша. Разве мы годимся в революционеры?»
Спорили они тогда до утра. После разгрома петрашевцев Майкова допрашивали. Он, конечно, не рассказал об этой беседе. А Достоевский вернулся из ссылки, как известно, гораздо большим консерватором, чем Майков. И поэт не раз публиковался в журналах братьев Достоевских «Время» и «Эпоха». К тому времени он ясно видел своё предназначение в том, чтобы противостоять напору либералов, социалистов, скептиков, которые уже царствовали в студенческих умах и получили огромное влияние в литературе. Что он мог им противопоставить? Свободный, интеллектуальный консерватизм, который не выглядел официозной штамповкой. Глубокая образованность Майкова, как и его поэтический талант, ни у кого не вызывали сомнений. Его возмущало пренебрежение к русской истории, к ее победам.
Поэт мечтал и о свободе православных народов, попавших под османское иго. Его много лет привлекал образ сербского богатыря – королевича Марка, который едва не погиб в сражении, но ангел-хранитель перенес его в горную пещеру – и там витязь уснул крепким целительным сном. По преданию, его могут разбудить только победы сербов над турками – тогда он встанет и поможет одолеть врага. Майков посвятил этой легенде взволнованные стихи. Он верил, что спасение Сербии придет из нашей страны – и королевич Марк проснётся от грома русских побед:
- Этот гул - был гром полтавских пушек.
- Марков сон с тех пор тревожен стал.
- Вот летят орлы Екатерины,
- По Балкану трепет пробежал…
Важные строки для поэта, пришедшего к славянофильским воззрениям.
Царские загадки
В азбучной, хрестоматийной истории литературы принято разделять поэтов того времени на сторонников «чистого искусства» и тех, кто «лиру посвятил народу своему» и писали, в первую очередь, для «высоких идей». Майкова, как и Фёдора Тютчева, Афанасия Фета, Алексея Толстого, относят к первой плеяде. Но, конечно, это слишком прямолинейная классификация. Некрасов высоко ценил поэтический дар Майкова, сам Аполлон Николаевич нередко сочинял стихи, в которых изящество образов подчинялось политической идее – правда, идеи эти отличались от либеральных некрасовских. А главное – с тем же Толстым они по-разному смотрели на русскую историю, например, на феномен Ивана Грозного, которого автор «Князя Серебряного» сильно не жаловал.
Однажды в письме Достоевскому Майков набросал тезисы учебника истории, которого, по его мнению, к тому времени еще не было: «Коварное поведение Запада: помогу, лишь покорись папе. Слабость и падение Востока. Возрождение его с громов полтавских: общеславянское значение Петра и рост России. Колебание весов: мы теперь в периоде самой роковой схватки. Вот программа моя в нескольких чертах. Поймите и дополните. А кстати о Петре: Соловьев нашел и печатает — как он тогда уже решил восточный вопрос и как его понял — как мы с Вами! Жаль только, что он круто бороды брил. Потемкин действовал по его программе… Мы все будем гордиться Петром…, простив ему кое-что. Но забавно, как в нем ошиблись западники! Грустные люди, опять повторю!.. До времени состарились они! Да им ли понять Петра — царя выросшего посреди народа, что ни говори».
Историческая зарисовка «Кто он?» родилась из баек, из светских, солдатских, крестьянских анекдотов, из преданий о Петре, которые Майков всю жизнь собирал. Старый рыбак осматривает свой дырявый челн, бранится – и встречает лихого всадника. Поначалу старик ведет себя с ним задиристо. Но всадник спешился и, ловко действуя топором, починил челн. А потом ускакал, молвив такие слова:
- «Ну, старик, теперь готово,
- Хоть на Ладогу ступай.
- Да закинуть сеть на счастье
- На Петрово попытай».
Старик смотрит ему вслед, сняв шапку. Да, это Пётр – царь-воин, перед которым поэт преклонялся. А самое главное, что у Майкова получился не велеречивый дифирамб, а таинственная и притягательная историческая фреска.
Его влекла и загадка Ивана Грозного – первого русского царя, которого, после Николая Карамзина, было принято стыдиться, считая кровавым тираном и только. Майков протестовал: а как же штурм и присоединение Казани – еще в XVIII веке это событие было принято считать центральным во всей русской истории? Он написал стихотворение «У гроба Грозного», в котором царь, как будто восставший из мертвых в кремлевском Архангельском соборе, произносил такие тирады:
- …Да! Мой день еще придет!
- Услышится, как взвыл испуганный народ,
- Когда возвещена царя была кончина,
- И сей народный вой над гробом властелина -
- Я верую - в веках вотще не пропадет,
- И будет громче он, чем этот шип подземный
- Боярской клеветы и злобы иноземной…
Все понимали, что «шип подземный» – это и главы карамзинской «Истории государства Российского», посвященные Грозному, и всё, что написал о царе Алексей Толстой… Собратья по перу и историки нервно восприняли эту попытку поэта оправдать самодержца, которому не нашлось места даже на памятнике «Тысячелетию России». Но Майков не боялся плыть против течения. Он любил историю Отечества со всеми страницами – и с Грозным, и с Петром, и с Николаем I. И не видел в этом никакого противоречия, а подстраиваться под фальшивые, как ему казалось, стереотипы не желал, да и не умел. Он слишком любил победителей, героев, сильных личностей. Владимир Соловьев осторожно упрекал Майкова в недостаточном понимании подвига смирения и находил в майковском христианстве языческие оттенки.
Как мопсы жадные и злые
Однажды Осипу Мандельштаму довелось составлять нечто вроде хрестоматии русской поэзии. И он, переворошив известных русских поэтов разных веков, «только у Майкова и Брюсова» не нашёл ничего достойного. Возможно, вечному бунтарю Мандельштаму Аполлон русской поэзии казался слишком официозным. И все-таки это несправедливый приговор. В жанре исторической баллады у Майкова в послепушкинской русской поэзии, пожалуй, найдется лишь единственный соперник – Алексей К. Толстой.
Вольнолюбивая молодежь Майкова тоже не слишком жаловала, считала отпетым охранителем, который сочиняет для гимназистов сказки про Петра и героев 1812 года. Он действительно, вопреки либеральной моде, оставался патриотом империи, называл себя духовным крестником Фёдора Тютчева, но вовсе не идеализировал правящую элиту. После Крымской войны Майков написал восемь строк такой силы, что их и в наше время часто цитируют, даже не указывая автора:
- Бездарных несколько семей
- Путем богатства и поклонов
- Владеют родиной моей.
- Стоят превыше всех законов,
- Стеной стоят вокруг царя,
- Как мопсы жадные и злые,
- И простодушно говоря:
- «Ведь только мы и есть Россия!»
В те дни Майков много думал о том, как «Громадная воля Николая I была бессильна перед обществом. Один упрек: зачем все-таки он не увлек за собою общество? Недоставало ему помазания гения». Незадолго до смерти императора, в тяжелые дни военных поражений, Майков написал о нем стихи:
- Когда по улице, в откинутой коляске,
- Перед беспечною толпою едет он,
- В походный плащ одет, в солдатской медной каске,
- Спокойно-грустен, строг и в думу погружен, -
- В нем виден каждый миг державный повелитель,
- И вождь, и судия, России промыслитель
- И первый труженик народа своего.
- С благоговением гляжу я на него…
Он никогда не публиковал этого стихотворения, оно вышло только в 1898 году, после смерти поэта, в газете «Московские ведомости». Тогда уже мало кто понимал политический контекст этих строк. Забылось, как трудно было стерпеть те унижения, которым подверглась Россия после Парижского мира 1855 года. Но, в конце концов, это поражение только укрепило патриотизм Майкова, его интерес к русской старине, к победам славянства. «На нас писателях лежит великий долг — увековечить то, что мы чувствовали со всеми. Нам следует уяснить и осязательно нарисовать тот идеал России, который ощутителен всякому», - в этом Майков видел свою миссию.
Тайный советник
Он редко писал стихи наедине с самим собой, обычно ощущал аудиторию, единомышленников, детей, которым будет любопытно прочитать загадочную историю про царя или про сербского воина… Но настоящий поэт проверяется лирикой, исповедью. Такие стихи Майков писал редко, но они – как алмазы чистой воды:
- Не говори, что нет спасенья,
- Что ты в печалях изнемог:
- Чем ночь темней, тем ярче звезды,
- Чем глубже скорбь, тем ближе Бог...
Эти строки можно повторять в трудные минуты – и станет легче.
Во времена Майкова уже не существовало института придворной поэзии. Но в царской семье его любили. Поэт носил высокий чин тайного советника, что соответствовало армейскому генерал-лейтенанту. Служил в Комитете иностранной цензуры и под старость лет возглавил его. Всю жизнь писал стихи, и в преклонные годы – не хуже, чем в юности. Пять орденов, статус члена-корреспондента Академии наук – всего этого он достиг, прежде всего, за поэтические заслуги, признанные и любителями поэзии, и «сильными мира сего». Во всех хрестоматиях публиковались стихи Майкова – о весне, о Петре Великом, о 1812 годе… Вышло у него и трехтомное капитальное собрание стихотворений. Он и выглядел как патриарх русской поэзии – суровый, проницательный взгляд, длинная густая борода… Майков создавал романтическую, благодатную картину русского прошлого и настоящего – и его стихи помогали не впасть в нигилизм. Не так уж много у нас было крупных поэтов, которые отчаянию и предпочли принцип «Не говори, что нет спасенья». Его можно было бы начертать на богатырском щите Майкова.
«Идет к концу арлекинада»
XIX век завершался чинно, в майковском духе. Возводились храмы в византийском стиле, который так любил поэт. В гимназиях изучали «Слово о полку Игореве» по переводу Майкова. Империя казалась незыблемо мощной. Холодным февральским днем 1897 года он простудился на невском ветру. Воспаление легких, смерть, пышные похороны. В свои 75 он казался глубоким старцем: как же, начал публиковать стихи еще при жизни Лермонтова! Заглянуть в ХХ век ему не довелось.
А осталась память о необычном человеке. Заядлом рыбаке и богослове. Помните замечательную картину Ивана Крамского «Майков на рыбной ловле»? Осталась память о несколько закрытом господине, который, между тем, сомневался, метался. Но даже его хандра была монументальна, как развалины Парфенона. И, пожалуй, самым влиятельным стихотворением Майкова стал «Арлекин», написанный когда-то в отчаянии, а опубликованный гораздо позже. Иссякает вера в творчество, поэт в тупике. Он изливает душу, а получился трактат в стихах, но – метафорический, страшноватый. И взволнованный.
- Меня всю ночь промучил сплин...
- Передо мной, к стене прибитый
- И, видно, няней позабытый,
- Висел бумажный арлекин.
- Едва хочу я позабыться —
- Вдруг арлекин зашевелится,
- Начнет приплясывать, моргать
- И точно хочет что сказать.
- Я ободрил его. Он начал:
- «У вас мне просто нет житья.
- Здесь для детей забава я,
- А то ли я в Европе значил?
- Там все уж знают и твердят,
- Что нынче век арлекинад.
- Мы маскируемся, хлопочем,
- Кутим, жуируем, морочим
- И, свет волнуя и губя,
- Тишком смеемся про себя.
- Но ты меня не понимаешь...
- Не мудрено! Ты знаешь свет
- Из книг французских да газет;
- И, верно, всё воображаешь,
- Что арлекин — остряк и шут,
- Философ жизни, умный плут,
- Друг Бахуса и всякой снеди —
- Есть вымысл площадных комедий.
- Так было прежде, в старину.
- Тогда нас в строгости держали,
- Тогда мы роль свою играли
- Исправно... Даже не одну
- Услугу людям оказали...
- Скажу не обинуясь: мир
- Вперед мы двигали чудесно.
- Когда какой-нибудь безвестный
- Нам роли сочинял Шекспир.
- Таких Шекспиров было много
- Во всех родах. Их здравый ум
- Всем и всему судья был строгой.
- Их смех был плод глубоких дум...
- На площади за ширмой пестрой
- Мы зло язвили шуткой острой,
- И к нам езжала даже знать,
- Чтоб каламбур у нас занять, —
- Инкогнито!.. Мы беспристрастно
- Тартюфов ставили на смех;
- Критиковали даже тех,
- Кого критиковать опасно:
- Известный взяточник и вор
- Боялся нас как привиденья;
- В делах правленья самый двор
- Нас принимал в соображенье.
- А шарлатанов-докторов,
- Сластолюбивых старичков
- И легких модников аббатов,
- Скупцов и плутов-адвокатов,
- Старух — охотниц до интриг —
- Держал в острастке наш язык.
- Так в нашем смехе и злословье
- Нашли орудье короли,
- Чтоб сор мести с лица земли;
- И нас любили все сословья:
- В них силы наша болтовня
- Возобновляла, как лекарство,
- Тем в равновесии храня
- Все элементы государства.
- Пленясь критическим умом
- И нашей речи бойкой солью,
- Нас свет иной, важнейшей ролью
- Решился наградить потом.
- „Вы гнать умеете пороки, —
- Сказал, — подайте же вы нам
- Высокой мудрости уроки!
- Как дети вверимся мы вам.
- Всей государственной машине
- Вы чудный сделали разбор, —
- Так перестройте ж нас вы ныне,
- Да новый мир пойдет с сих пор!“
- В нас ум всегда был смел и скор.
- Вмиг план готов, и ухватились
- За труд с уверенностью мы.
- Мы к той поре уж поучились
- И наши бойкие умы
- Уж в философию пустились;
- Пьеро надел уже парик,
- И точно — царь был в царстве книг!
- И мы пошли ломать. Трещало
- Всё, что построили века...
- Грядущее издалека
- Нам средь руин зарей сияло...
- Но вдруг средь наших сладких снов,
- Средь наших пламенных теорий —
- Мы слышим черни ярый рев:
- Как будто вдруг из берегов.
- Бушуя, выступило море!..
- Мы в ужасе глядим кругом,
- И что ж? Как демоны в потемках,
- Одни стоим мы на обломках:
- Добро упало вместе с злом!
- Все наши пышные идеи
- Толпа буквально поняла
- И уж кровавые трофеи,
- Вопя, по улицам влекла...
- Но это всё тебе известно;
- Ты знаешь, как одни из нас,
- Противу черни ополчась,
- Погибли праведно и честно;
- Но ты не знаешь одного —
- Что многим голову вскружило
- Господство, власть и торжество,
- А с тем и деньги... Да, мой милой!
- Кто раз уж сладко ел и пил.
- Тот аппетит уж наострил!
- Мы взять попробовали силой —
- Да не смогли. „Ну так постой, —
- Мы думали, — народ пустой!
- Подобье вечное Сатурна!
- Мы как-нибудь найдем лафу,
- И так подденем на фу-фу!
- Половим рыбки: море бурно!..
- Мир сам пойдет своим путем,
- А мы с него свое возьмем —
- И вот как: решено, что дурно
- Всё старое, как сгнивший плод.
- Ну, так возьмем наоборот.
- Перевернем всё наизнанку,
- Взболтаем целый мир, как склянку:
- Чему на дне быть — упадет,
- Чему вверху — наверх всплывет!..
- То, что считалось безобразным,
- Мы совершенством назовем;
- Что искони казалось грязным,
- Мы в том высокое найдем...“
- Но, впрочем, эти штуки мелки,
- И занимают лишь детей
- Литературные проделки.
- Тут были вещи покрупней.
- Притом у нас литература
- Была неважная фигура:
- Один слезами тешил дур,
- Другой ругался чересчур.
- Так что открылась штука эта,
- И мир смекнул, стряхнувши сплин,
- Что в маске чахлого поэта
- Румяный крылся арлекин.
- Нет, вот где более отваги!
- Смотри-ка, дерзость какова!
- Мы появилися как маги,
- Вещали чудные слова;
- Со всем величием пророка
- Провозглашали: „Нет порока!
- Для плоти наступил свой век!
- Стыд, совесть — робких душ тревога!
- В страстях познайте голос бога,
- И этот бог — есть человек!..“
- Благоуханными словами
- Навербовали мы толпами
- Жрецов, а особливо жриц
- Из жен, скучающих мужьями,
- И неутешенных вдовиц.
- В своем бессовестном ученье
- Открыв всем мерзостям прощенье,
- Пустили по свету гулять
- Мы Мессалин и Дон-Жуанов,
- И куча мелких партизанов
- Пошли их роль перенимать.
- Они взялись за дело прочно
- И, пред испуганной толпой,
- Плевали с наглостью тупой
- В лицо весталки непорочной,
- Им недоступной, им чужой!
- Прикрывши грацией бесстыдство,
- Они всем блеском сибаритства
- Ловили в сети и детей,
- Их развращая в цвете дней...
- Тут было чистое злодейство,
- Но наши новые жрецы
- Втирались в мирные семейства
- И утучнялись, как тельцы...
- Но всё же этим аферистам
- Не так проделка удалась,
- Как арлекинам-журналистам.
- В них оценить ты можешь нас.
- Вот знают, где и как ударить!
- Вот мастера-то, черт возьми,
- Насчет умов в карманах шарить
- И слыть честнейшими людьми!
- Сбирая дани с муз и граций
- Натурой, деньгой, тем и тем,
- Они для верных спекуляций
- Каких не строили систем!
- Уж в чем других не уверяли,
- Не веря ровно ничему!
- Казалось всем, они лишь знали,
- Что не известно никому,
- Род человеческий так падок
- Ведь на таинственность: они,
- Как сфинксы, полные загадок,
- Являлись черни в оны дни!
- От них услышать голос божий
- К ним собиралися толпы
- Великодушной молодежи,
- Чуть не целуя их стопы.
- И сфинкс, в них разжигая страсти,
- Себе прокладывал в тиши
- На их плечах дорогу к власти
- И с благородства их души
- Сбирал тихонько барыши.
- Так шарлатанством и коварством
- Опять вступили мы в почет,
- Опять правленье государством
- Вручил нам ветреный народ,
- И — мы попали в депутаты...
- О, если б видел ты палаты!
- Вот маскарад-то! Шум и гам!
- Куда ни взглянешь — тут и там
- Всё арлекин на арлекине
- В патриотической личине!..
- Ну, тут пошел такой кутеж,
- Что уж теперь не разберешь!
- Во имя братства и свободы
- Мы взбаламутили народы,
- Им обещая дать устав,
- Как жать, не сеяв, не пахав.
- Хоть, правда, два-три человека
- Наладить думали ход века, —
- Да где им? Главная-то часть
- Была у нас — казна и власть,
- В руках — голодной черни стая,
- Толпа фанатиков слепая
- Да беглецы со всей земли.
- Так мы в республику сыграли,
- Потом империю создали,
- В парламент английский вошли...
- И, два враждебные народа
- Сдружив для Крымского похода,
- На помощь туркам повели...
- Всё б это ничего, конечно,
- Когда бы в то, что мы творим,
- О чем мы пишем и кричим,
- Мы верили чистосердечно, —
- Нет, веры нет в нас на алтын!
- Ведь смех: почтенный господин
- Громит с трибуны — плещут массы,
- А подо все его возгласы
- В душе витии арлекин
- Толпе коверкает гримасы!
- Я сам... Да что и поминать!
- Увы! Nessun maggior dolore, 1
- Как вспоминать про счастье в горе!
- Нас стали там уж понимать.
- Народ — не тот, что пьет и пляшет.
- А тот, который жнет и пашет, —
- Стал дело, кажется, смекать;
- А этих пахарей печальных,
- Отцов семейств патриархальных,
- Возросших средь лесов и гор,
- Мы очень трусим с давних пор...
- К тому ж еще удар жестокой:
- Оскорблена в душе высокой,
- Уж видит наша молодежь,
- Что силы, ум ее, здоровье
- Погибли, защищая ложь,
- В великолепном пустословье,
- И многие в душе своей
- Дают обет — от критиканства,
- От пустоты и шарлатанства
- Предохранить своих детей...
- Я думал, уж не дать ли тягу
- Да здесь, в России, покутить...
- Но как наказан за отвагу!
- Не знаю, как и пережить!
- Ведь вы одни для нас и грозны.
- Вы слишком вообще серьезны.
- Я здесь без весу, без гроша.
- Иначе тешится Россия!
- У ней и в смехе есть душа,
- И в шутках — думы вековые!
- У вас есть вера в вашу Русь —
- А ведь и камни движет вера!
- Нет, я ошибся. Признаюсь,
- Уж вот урок-то! Вот карьера!
- Мальчишка дергает шнурок,
- А я и прыгай что есть ног.
- Пока не пустит он шнурочка!.
- Послушай, сжалься надо мной!
- Пусти меня! Сними с гвоздочка!
- Мне, право, надобно домой!
- Идет к концу арлекинада —
- Так приготовиться мне надо
- Собой украсить мавзолей
- Великих тамошних людей».
Здесь майковская интонация выражена с предельным напряжением. Здесь мы и расстанемся с ним на какое-то время.
