Текст: Денис Краснов
Обложка сборника статей «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» казалась интригующей хотя бы потому, что содержала в себе звонкий неологизм. Само понятие «Евразии», впервые возникшее только в 1880-х в трудах австрийского геолога Эдуарда Зюсса, ещё только приживалось, но никаких «евразийцев» вплоть до 1921 года вовсе не было. Однако недаром среди авторов сборника оказался выдающийся филолог — князь Николай Трубецкой, нащупавший «евразийскую», антизападную интуицию в свой брошюре «Европа и человечество», вышедшей годом ранее. С обсуждения выдвинутых в этом труде культурно-философских идей зародился софийский семинар, к которому примкнули три других известных эмигранта — географ Пётр Савицкий, музыковед Пётр Сувчинский и богослов Георгий Флоровский.
Оформившееся сообщество мыслителей не претендовало на полное сходство взглядов, объединившись лишь в «катастрофическом мироощущении» проживаемого исторического момента, сравнимого с завоеваниями Александра Македонского или Великого переселения народов. Именно такой видели авторы эпоху после Первой мировой войны и революционных событий в России, ожидая «глубокого изменения привычного облика мира», а также грядущего «переселения и перерождения культуры» в её западноевропейском изводе.
Вслед за Освальдом Шпенглером провожая с мировой сцены отживающую своё «фаустовскую культуру», оказавшиеся на чужбине русские учёные нащупывают голос, чтобы затаённо произнести: «С трепетной радостью, с дрожью боязни предаться опустошающей гордыне, — мы чувствуем, вместе с Герценом, что ныне “история толкается именно в наши ворота”. Толкается не для того, чтобы породить какое-либо зоологическое наше “самоопределение”, — но для того, чтобы в великом подвиге труда и свершения Россия так же раскрыла миру некую общечеловеческую правду, как раскрывали её величайшие народы прошлого и настоящего».
Содержание этой правды заключается в «отвержении социализма и утверждении Церкви». При этом, как ни парадоксально, раскрытие этих тем оказывается напрямую связанным с новым советским режимом. Констатируя «бесчеловечность и мерзость большевизма», евразийцы вынуждены признать: «Только благодаря бесстрашно поставленному большевиками вопросу о самой сущности существующего, благодаря их дерзанию, по размаху неслыханному в истории, — выяснилось и установилось то, что, в ином случае, долгое время оставалось бы неясным и вводило бы в соблазн: выяснились материальное и духовное убожество, отвратность социализма, спасающая сила религии. В исторических сбываниях большевизм приходит к отрицанию самого себя и в нём самом становится на очередь жизненное преодоление социализма».
В плане же внешнего проецирования «исход к Востоку» для России намечается в расширительном понимании национализма, обращённого «не только к “славянам”, но к целому кругу народов “евразийского” мира, между которыми народ российский занимает срединное положение. Такое приобщение целого круга восточноевропейских и азиатских народов к мыслимой сфере мировой культуры российской вытекает в одинаковой мере из сокровенного “сродства душ” — делающего русскую культуру понятной и близкой этим народам и, обратно, определяющего плодотворность их участия в русском деле, — и из общности экономического интереса, из хозяйственной взаимообращённости этих народов…»
Выходящая на мировую арену новая культурно-историческая общность получает искомое наименование: «Русские люди и люди народов “Российского мира” не суть ни европейцы, ни азиаты. Сливаясь с родною и окружающей нас стихией культуры и жизни — мы не стыдимся признать себя — евразийцами».
Хотя евразийцы усматривают куда больше восточного, «туранского» влияния на формирование российской идентичности, чем их идейные предшественники — славянофилы, Фёдор Достоевский, Николай Данилевский, Константин Леонтьев, Владимир Соловьёв — тем не менее налицо некая общность и преемственность взгляда на Россию как на отдельный культурно-исторический тип.
Формулируя идею «творческой личности» народной души, Георгий Флоровский отмечает: «Нити паутинной тонкости тянутся от Достоевского и Толстого, от Гоголя и Самарина, от отца Амвросия и преп. Серафима куда-то назад, в заволжские чащи, к Нилу Сорскому и преп. Сергию, а оттуда на Афон и далее, в раскалённые пространства Фиваиды. Через века и пространства безошибочно осязается единство творческой стихии».
Флоровскому, ратовавшему за «очищение помрачённой русской души», претило нарастание общественно-политической, сугубо «мирской» деятельности евразийцев, распространявших своё влияние в различных странах Европы. Всё дальше дистанцируясь от бывших соратников, в 1924 году в письме Трубецкому Флоровский изложил суть своих претензий: «Для меня церковные вопросы есть первые и основные, если хотите, да — единственные, но в том смысле, что они всё и вся в себя включают. Поэтому с них надо начинать. Культура должна расти из церкви. Запад есть латино-протестантская “страна” и в этом качестве подлежит преодолению — религиозному. Россия есть религиозная задача. Отсюда вовсе не следует, что не надо строить культуру. Но культуру надо строить религиозно. И если я “возражаю” евразийцам, сам будучи одним из них, то потому, что вижу в них поползновение уйти в мирское делание».
Окончательный разрыв случился в 1928 году, когда Флоровский издал в парижских «Современных записках» статью «Евразийский соблазн». В ней он открыто заявил: «Судьба евразийства — история духовной неудачи. Нельзя замалчивать евразийскую правду. Но нужно сразу и прямо сказать — это правда вопросов, не правда ответов, правда проблем, а не решений. Так случилось, что евразийцам первым удалось увидеть больше других, удалось не столько поставить, сколько расслышать живые и острые вопросы творимого дня. Справиться с ними, чётко на них ответить они не сумели и не смогли. Ответили призрачным кружевом соблазнительных грёз. Грёзы всегда соблазнительны и опасны, когда их выдают и принимают за явь. В евразийских грёзах малая правда сочетается с великим самообманом».
Как писал впоследствии Фёдор Степун, «под влиянием озлобления против внутреннего и внешнего Запада в евразийцах выросло правильное ощущение, что и Советская Россия — Россия, которое впоследствии превратилось в неправильную тенденцию примирения и с большевистской властью; произошло это, вероятно, потому, что соблазн клюевской строки: “Есть в Ленине керженский дух, игуменский окрик в декретах” был с самого начала близок евразийской душе».
Нарастание «духа сменовеховства» и последующий раскол в стане евразийцев не привели, однако, к вырождению движения как такового. После Второй мировой войны евразийские идеи перекочевали из эмиграции в Советскую Россию и пустили ростки на родной почве (Савицкий, например, во многом повлиял на Льва Гумилёва). Их значительность и притягательность лишь подчёркивается тем, что и в наши дни они служат то ли вечным напоминанием, то ли вечным соблазном.
