Литературная премия «Большая книга» по традиции подведет итоги в декабре — а пока у нас есть время, чтобы внимательно познакомиться с Коротким списком. Читателям «Года Литературы» повезло — с финалистами их познакомит доктор филологических наук, литературный критик, философ и профессор РГГУ Александр Марков. Для пущего интереса наш рецензент разбил книги на тройки и попытался найти в порой, казалось бы, непохожих друг на друга книгах что-то общее.
Текст: Александр Марков
Человек, который стал собственным персонажем
- Роман Сенчин, Александр Тиняков: Человек и персонаж
- М.: Издательство АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2025. — 380 с.
Есть писатели, которые создают персонажей. Есть персонажи, которые создают писателей. Александр Иванович Тиняков (1886–1934) — поэт, критик, публицист, профессиональный нищий — относится ко второй категории. Он написал не так уж много — три небольших сборника стихов, несколько брошюр, десятки статей и рецензий. Но он стал героем мемуаров Георгия Иванова, воспоминаний Владислава Ходасевича, повести Михаила Зощенко «Перед восходом солнца», не говоря уже о множестве литературоведческих работ последних десятилетий. Тиняков интересен не столько своими стихами (хотя и среди них есть поразительные), сколько своей судьбой — вернее, тем, как он сам эту судьбу конструировал.
Тиняков родился в 1886 году в селе Богородицком Мценского уезда Орловской губернии — то есть там же, где Тургенев, Фет, Лесков, Бунин, Пришвин. Орловская земля вообще щедра на литераторов, но Тиняков — особый случай. Он вышел из богатой крестьянской семьи: дед, Максим Александрович, владел несколькими имениями, был фигурой легендарной. Но при этом Тиняковы оставались крестьянами, только очень богатыми. Это важно для понимания дальнейшей биографии: Тиняков всегда находился в зазоре между сословиями. Для крестьян он был слишком образован, для дворян — слишком «мужик».
В 1903 году шестнадцатилетний Александр бросил гимназию, рассорился с родителями и отправился в Москву — поступать в литературу. Он взял псевдоним «Одинокий» и начал писать декадентские стихи — с Брюсовым в качестве главного ориентира. Сенчин замечает: «Смешно ведь — декадент из мужиков, Шарль Бодлер Мценского уезда». Но Тиняков был упорен. Он печатался в «Весах», «Золотом руне», «Аполлоне», вошёл в круг символистов.
Значительную часть книги Сенчин посвящает разбору тиняковских стихов — и это, возможно, самое ценное в его работе. Он показывает, как меняется поэтика Тинякова: от эпигонского символизма первой книги через философскую лирику «Треугольника» (1922) к шокирующему цинизму «Ego sum qui sum» (1924).
Первую книгу Тинякова «Navis nigra» (1912) заметили — кто-то хвалил, кто-то ругал, но в литературе место ему отвели. Проблема была только в том, что Тиняков опоздал. Символизм, вождем которого он считал Брюсова, к 1912 году уже пережив расколы и встряски потеснился перед акмеизмом и футуризмом. Книга, которую автор готовил почти десять лет, оказалась «детьми вчерашнего дня» (по выражению Гумилева). И Тиняков, не дожидаясь провала, перебрался в Петербург — искать новую роль.
Здесь начинается самое интересное — и самое тёмное. В Петербурге Тиняков сближается с Борисом Садовским, поэтом и критиком, безудержным мистификатором, который большую часть жизни играл в дворянина-монархиста. Под его влиянием Александр Иванович начинает печататься в черносотенной «Земщине» — под псевдонимом Александр Куликовский. В 1913 году, в разгар дела Бейлиса, он публикует там безжалостные антисемитские статьи. Сенчин приводит обширные цитаты — и это действительно страшное чтение. При этом параллельно Тиняков сотрудничает с либеральными изданиями — «Речью», «Днем», «Голосом жизни». В 1916 году двойная игра раскрывается — и разражается скандал. Тиняков пытается оправдаться, пишет «Исповедь антисемита», где утверждает, что Садовской сам втянул его в черносотенный круг и что он, Тиняков, уже давно отошел от этих взглядов. Но оправдания звучат неубедительно — и двери либеральных редакций перед ним закрываются.
Дальше — больше. После Октябрьской революции Тиняков становится красным агитатором. Под псевдонимом Герасим Чудаков он печатает в газете «Красный Балтийский флот» статьи, в которых клеймит «буржуазную интеллигенцию» и оправдывает расстрелы. В частности — расстрел Гумилева, которого он называет «весьма таки бесталанным поэтом». Сенчин комментирует это ядовито:
В середине 1920-х, потеряв возможность печататься, Тиняков совершает свой самый эффектный — и самый гибельный — жест. Он выходит на Литейный проспект с табличкой «Подайте на хлеб писателю, впавшему в нужду» и становится профессиональным нищим. Сенчин показывает, что мемуаристы (Иванов, Ходасевич, Зощенко) создали канонический образ «потерявшего человеческий облик» поэта — но этот образ имеет мало общего с реальным человеком. Тиняков, даже попрошайничая, продолжал вести дневник, писать стихи, собирать библиотеку, переписываться с литераторами. Он не «опустился» — он выбрал другую форму существования.
В 1930 году Тинякова арестовывают и приговаривают к трем годам концлагеря. После освобождения он возвращается в Ленинград, пытается выжить — продает редкие книги из своей библиотеки, пишет отчаянные письма бывшим знакомым. Умирает 17 августа 1934 года — в тот самый день, когда в Москве открывается Первый съезд советских писателей.
Главный вопрос книги вынесен в заглавие: кем был Александр Тиняков — человеком или персонажем? Сенчин не дает однозначного ответа, но склоняется к тому, что Тиняков сам превратил себя в персонажа — и в этом его трагедия. Он играл роли, которые ему не подходили: декадента, черносотенца, большевика, нищего. Каждая роль была убедительна — и каждая заканчивалась крахом. «Тиняков, — пишет Сенчин, — бесспорно классический маленький человек. Порой жалкий, порой агрессивный. Но вот загадка этого маленького человека Тинякова: без него 1910–1920-е были бы несколько иными».
Тиняков здесь — крайний случай: человек, который родился крестьянином, стал декадентом, черносотенцем, большевиком и нищим, но так и не нашел себя. Его голос крови — голос человека, который не может примириться ни с одной из своих идентичностей. И в этом он, пожалуй, самый русский поэт из всех забытых поэтов Серебряного века.
II
Те, кто роют землю, и те, кто ложатся в гроб
- Коля Андреев, Всклянь.
- М.: Альпина нон-фикшн, 2026. — 240 с.
Формально «Всклянь» (диалектное слово, означающее «доверху, до самого края») — роман в рассказах, два десятка глав, каждая со своим голосом и оптикой. География: Тула, Рязань, Москва. Диомид — мальчик из Тулы с нелепым, вычурным именем — помнит запах утреннего вина, которым пахла его мать в то утро, когда шла босая по снегу и говорила на неизвестном языке. Потом мать исчезнет, и Диомид проведет годы в попытках найти ее — пока не обнаружит в секторе невостребованных могил на рязанском кладбище. Параллельно Максим, сын садиста-тюремщика, будет заучивать правила русского языка, вписывая в них свою будущую жестокость: «Следует различать суффиксы "-ец" и "-иц". Мужской род — "-ец". Женский — "-иц"». Пройдёт время, и Максим станет майором полиции, чудовищем с «пресс-хатой» и дубинкой — тем самым Максимом, который появлялся в главе-рассказе о глухонемой Кристине и который будет держать в страхе Сашу, одну из главных героинь второй половины романа.
Андреев выстраивает мозаику с терпением снайпера: персонажи появляются в одних главах эпизодически, чтобы в других выйти на первый план. Катя (та, что с маленькой буквы, — волонтерка, спасающая животных) окажется любовницей ветеринара Александра Борисовича и подопечной майора Максима. Кристина, подслушивающая чужие разговоры в кафе, столкнётся с теми самыми людьми, что похитили Вику — младшую сестру Саши, и потеряет слух, но не способность ужасаться. Саша, главная героиня-режиссер, вытянет на свет всех: Диомида, Сирина, Максима, — чтобы устроить финальный перформанс, который окажется не представлением, а жертвоприношением.
Андреев рассматривает, как насилие наследуется через быт, через запахи, через молчание. Отец Максима — садист, работающий в тюрьме; Максим находит дома кассету, на которой отец с товарищами избивает заключенного, и понимает, что не хочет быть таким, — но становится именно таким. Диомид боится повторить судьбу матери-алкоголички — и втайне пьет, пока бабушка не начинает запирать его на ночь в комнате. Мать Саши и Вики не появляется в кадре, но ее отсутствие заполнено взаимной ненавистью сестер — одна ревнует к другой, другая считает первую «позором семьи».
Сирин, рассказчик финальных глав, — потомственный смотритель могил. Его бабушка «навещала» покойников, ухаживала за чужими захоронениями, знала всех по именам-отчествам. Внук унаследовал не только занятие, но и мироощущение: кладбище для него — единственная социальная сеть, вызывающая доверие. «Я с удовольствием залезал в архив — свой, кладбищенский, социальную сеть мертвецов», — говорит Сирин. Он находит там мать Диомида, он копается в фамилиях, он чувствует себя среди мертвых увереннее, чем среди живых.
Кладбище становится и театральной сценой. Арт-группа, которую собирает Саша, устраивает перформансы прямо у могил: пересказывают языком уличного стендапа историю рязанского князя Фёдора Юрьевича, замученного «важным человеком в погонах»; зачитывают имена усопших, описывая, как «время жрало» каждого из них; в финале — разыгрывают мистерию с гробом, в который ложится Сирин, а Саша подрывает могилу, чтобы умереть по-настоящему.
Этот финал — самый спорный и самый сильный эпизод романа. Саша, которая всю книгу мечется между любовью к Сирину, зависимостью от Максима и творческой одержимостью, решает поставить точку единственным доступным ей способом: превратить свою смерть в произведение искусства. «Я убила себя ради тебя. Забрала твои мальчишкины страхи и глупость твою забрала. Меня больше нет, чтобы был ты», — читает Сирин ее послание к Диомиду. И Диомид, годами не способный решить, ставить ли памятник бросившей его матери, наконец проживает свой катарсис — публично, на коленях, вколачивая кулаки в землю. Это жестокая, почти непереносимая терапия, которую Саша устраивает всем участникам спектакля. А в остальном герои Андреева играют роли, назначенные им, — и пытаются вырваться: Саша — через искусство, Диомид — через поиск матери, Сирин — через служение мертвым. Но цена освобождения оказывается непомерной: взрывчатка в могиле, сломанная ключица, потерянный слух, пуля в голову.
III
Золото, бег, тлен
- Алексей Колесников, Закрепщик
- СПб.: Литературная матрица, 2025. — 320 с.
Формально «Закрепщик» — производственный роман, но особого рода. Его герой работает на ювелирном заводе, вставляет бриллианты в золотые оправы — и довольно скоро начинает заменять подлинные камни дешевыми фианитами, а разницу класть в карман. Колесников погружает читателя в анатомию ювелирного дела с почти натуралистической тщательностью: 3D-модели, литье, закрепка, родирование, пробирная палата, ОТК, рапапорт, «бриолеты» и «маркизы». Но этот производственный каркас — лишь фон, на котором разворачивается драма медленного распада личности, к которому, по сути, и сводится вся история.
Герой начинает с потери: крошечный бриллиант выскальзывает из рук, закатывается в щель, и закрепщик заменяет его фианитом. Никто не замечает — ни начальник Мельник, ни отдел технического контроля, ни заказчик. Этот момент оказывается инициацией: мир подмигивает герою, сообщая, что граница между подлинным и поддельным проницаема. А если так — почему бы не экспроприировать еще немного? Герой предпочитает называть воровство именно так — экспроприацией, — и в этом не только самоирония, но и смутный социальный протест:
Роман населен персонажами, каждый из которых отражает какую-то грань главного героя — или его возможное будущее. Братик Сева — младший брат, инфантильный IT-специалист, страдающий агорафобией. Он — воплощение пассивности, жертва, не способная к сопротивлению. Его гибель (самоубийство после унизительного эпизода с Машей Истоминой) — поворотный момент: с него начинается самое темное, посттравматическое воровство. Маша Истомина — семнадцатилетняя девочка из ПТУ, торгующая краденым, — возникает в романе как тень Жени: та же классовая пропасть, но в дешёвом, грязном исполнении.
Начальник Мельник — фигура трагикомическая. Он орет на подчиненных, лупит их прутиком по задницам, но в душе — артист и поэт, играющий в рифмы: «Тревожный? — Подорожный! — Моржу всё можно». Он же — классический персонаж Достоевского: истеричный, пьющий, плачущий, исповедующийся — и одновременно развратный, мелкий, унизительный. Его связь с Анечкой Бойко — один из самых мрачных сюжетов: женщина спит с начальником за доступ к дорогим заказам, а герой спит с той же Анечкой — и через неё получает свой первый выгодный заказ. Круговая порука унижения. Гибель Мельника во время ракетного обстрела завода — нелепая и мгновенная — становится частью общего распада мира, в котором герой больше не может существовать.
Анечка Бойко — пожалуй, самый неожиданный и глубокий персонаж романа. Некрасивая, нелепо одетая, с «архипелагом розоватых прыщей», она тайно ходит на руках (наследие акробатической школы), одной фразой осаживает обидчиков и однажды глухо бьет кулаком в лоб коллегу, назвавшего ее «серой мышью». Ее связь с героем описана с почти клинической отстраненностью — и именно в ней проступает главная тема романа: одиночество, которое разрушает и вызывает привычку. Именно Анечка становится финальным зеркалом: она, в отличие от героя, попадается на подделке (продавала серебряные цепи под видом золотых), но остается жива и даже сохраняет способность к абсурдной искренности на суде: «В Краснодарский край думала переехать. У меня от мороза лицо прыщами обсыпает».
Город, в котором живет герой, не назван — но опознается мгновенно. С частным сектором, железной дорогой, окраинными пятиэтажками, библиотекой, куда ходят сумасшедшие старухи и где можно встретить девушку на золотом «Порше». Собственно, Женя Продан — дочь местного олигарха, владельца плиточного завода — и становится тем магнитом, который вытягивает из героя все его амбиции и комплексы.
Отношения с Женей — одна из лучших линий. Герой, с его «русской зарплатой», дешевым вином и съемной однушкой без холодильника, тянется к ней с отчаянием человека, который хочет не столько любви, сколько повышения в социальной табели о рангах. Женя отвечает ему смесью любопытства, снисходительности и скуки — ей, привыкшей к Ки-Уэсту и Милану, экзотичен этот угрюмый парень с длинными волосами, цитирующий Летова и «Фёдора Д.» (так герой упорно называет Достоевского). Но экзотика не равна близости. «Я готова жить просто, — говорит Женя. — Думаю, тысяч четыреста в месяц норм». Пропасть между ними не сократить ни украденными бриллиантами, ни внезапными премиями.
Колесников пишет социальную драму без плакатности, через детали: герой покупает ей вино, а она — круассаны в кафе; он идет пешком, она приезжает на «Порше»; он мечтает о Питере как о побеге, она — о свободе от отцовского кошелька, но свобода эта тоже измеряется в деньгах. Это классический сюжет о «маленьком человеке», который хочет прыгнуть выше головы, — но Колесников лишает его мелодраматизма, заменяя физиологией и социальной оптикой.
Роман с Женей завершается катастрофически. Единственный физический контакт, случившийся в новогоднюю ночь, описан с убийственной честностью:
Апофеозом этой любви становится финальная встреча — та самая, выброшенная автором «Глава 20» (вместо нее пустая страница со сноской), — после которой герой идёт грабить квартиру бывшей возлюбленной. Он забирает ноутбук, планшет, украшения, триста тысяч, а утром уезжает в Петербург. Это не месть и не отчаяние — это холодный, почти бухгалтерский расчет: конвертировать остатки чувства в наличные.
Петербург в романе — не столько город, сколько символ освобождения, которое оборачивается фикцией. Герой снимает комнату на Маяковского, работает грузчиком и ночным сторожем, пишет киносценарий. Он добивается относительного успеха — продюсер покупает текст, — но денег не тратит, друзей не заводит, а однажды, встретив на улице бывшую жену Ве-ре-ра-ру, не может вспомнить собственное имя. «Это же я... — но вновь запнулся на собственном имени, — я. Ну я же, — повторил автор этих горестных строк». Имя, данное при рождении, выскальзывает, как обмылок в теплой воде, — и это, пожалуй, самый страшный момент романа, страшнее любой смерти.
Финал известен из посмертного послесловия, написанного под маской юриста: герой умирает в питерской хрущевке от сердечной недостаточности, вызванной истощением. Рядом с телом находят рукопись — ту самую, которую мы только что прочли, — и четыре миллиона двести одну тысячу рублей в женском чулке. Деньги, ради которых была прожита вся эта жизнь, так и не потрачены. Ведь герой Колесникова не играет ролей и не вырывается из них — он методично разбирает себя на составные части, заменяя подлинное поддельным.
