Текст: Екатерина Коновалова
Трилогия «Книга Фейшеса» Жауме Кабре (р. 1947), одного из самых популярных представителей каталонской литературы, впервые вышла на русском языке в переводе Александры Гребенниковой.
Кабре разворачивает перед читателем множество сюжетных линий, постепенно сплетая их в единое полотно: после смерти владельца текстильной фабрики городские воротилы делят влияние, неизвестные совершают покушения на буржуа и рабочих активистов, монах-органист становится духовником в женском монастыре и видит, как правила подменяют веру. Прототипом вымышленного города Фейшеса стала Тарраса, родной город Кабре.
Интеллектуализм своей прозы Кабре уравновешивает человечностью, а отточенный и изобретательный стиль мягким юмором. Нередко творчество писателя из‑за переплетения истории и философских размышлений сопоставляют с прозой Умберто Эко, а интерес писателя к памяти, морали и устройству общества заставляет вспомнить о Габриэле Гарсиа Маркесе. Но насколько уместны эти параллели — решать вам.
Предлагаем отправиться в монастырь Ла-Рапита и прочитать фрагмент, где епископ Маурисий готовится к разговору с Жулиа Ригау, самым влиятельным человеком Фейшеса, чья власть и темное прошлое тревожат церковное начальство ничуть не меньше, чем тайны самого монастыря.
Книга Фейшеса : романы / Жауме Кабре ; пер. с каталан. А. Гребенниковой. — СПб. : Азбука, Издательство АЗБУКА, 2026. — 512 с. — (Большой роман).
Мы неведомы миру, но в стенах обители не должны забывать, что мы монахини-затворницы. Посему надлежит владеть каждым движением: не вертеть головой и не метать взгляды без причины. Если нужно повернуться, двигаться с великой сдержанностью. Когда необходимости поворачиваться нет, держать голову прямо, слегка наклонив шею вперед, а не вбок (из Части шестой).
Ради сохранения Полного Безмолвия сестрам дозволено не приветствовать друг друга при встрече в клуатре, коридорах или ином месте, как велела бы христианская любовь в миру (из Части второй).
Вступающей в обитель послушнице вручают освященные четки, сделанные сестрой мастерицей из простого материала, не украшенные ничем, кроме деревянного креста и образа Девы Марии — Царицы Розария. Четки хранят до самой смерти или пока они не износятся до такой степени, что, по суждению матери настоятельницы, их желательно будет заменить на новые (из Части двенадцатой).
1
Жулиа Ригау, вне всякого сомнения, обладал большей властью, чем многие другие фабриканты города Фейшеса, занятые производством сукна. Такая репутация окончательно закрепилась за ним из‑за событий, происшедших на его текстильной фабрике — у мануфактуры Ригау было тёмное, смутное, так и не прояснённое прошлое.
По правде сказать, изначально Жулиа не стремился к карьере промышленника. Он был вторым сыном в семье, и продолжать семейное дело отец предназначил старшего, Франсеска, рассудительного и трудолюбивого. Жулиа, младший отпрыск богатого дома, жил от приключения к приключению. По воле судьбы — а точнее, из‑за того, что отец стукнул кулаком по столу, — он попал на войну с маврами. И с тех самых пор, хотя прошло немало лет, хвалился, что едва не лишился там ноги.
Груз воспоминаний, густых и тяжких, изменил его живой нрав: с годами он стал ворчлив.
В юности Жулиа Ригау был красавцем, полным жизни, тайной мечтой фейшесских девиц. Он рано стал завсегдатаем Клуба и лучших борделей и, не будучи наследником, чувствовал себя вольной птицей. Брат вёл дела, а Жулиа наслаждался плодами. Пока старый Ригау, немощный, но ясный умом, не стукнул кулаком по столу и не призвал сына к порядку. К тому времени Жулиа уже успел прослыть записным гулякой. Пришлось остепениться.
Фейшес был достаточно велик, чтобы богачи предавались разгулу, но слишком мал, чтобы сплетники, прикидываясь равнодушными, не судачили, что младший Ригау — транжир и шалопай. Делать нечего, пришлось плясать под общую дудку. Он хитроумно предложил отцу иной путь: армию. Старик обрадовался — лучший способ услать сына подальше от злых языков, мешающих выгодной женитьбе. Жулиа поступил в школу кавалерийских офицеров, вдали от дома.
Понятия не имея, чего хочет от жизни, он точно знал, чего избегает. Армия и отечество его не волновали, но, несмотря на риск армейской муштры, жажда новизны толкнула юношу в седло.
Ещё до походов офицер Жулиа влюбил в себя одну легкомысленную крестьяночку. Их бурный роман вызывал зависть у товарищей. Пара была хороша: бравый лейтенант и пышная блондинка с длинной косой и звонким голосом летели в вихре счастья вскачь, не считаясь с устоями и уставом. Говорят, узнав о её беременности, он попросил, чтобы его послали в Африку или к индейцам. Его подруга горевала, что злой рок распорядился именно теперь отнять у неё убитого горем возлюбленного, который клялся непрестанно думать о ней и как можно скорее вернуться. Ходит молва, что через четыре месяца после его отъезда она родила чудного, похожего на родителей младенца, который с каждым днём всё хорошел и хорошел. Некоторые шептались: только грех рождает такую красоту. Жулиа, занятый войнами, предпочёл больше с этой крестьянкой дел не иметь, хотя часто вспоминал её, а в опасные ночи на краю гибели его мутило от раскаяния.
В чужих краях капитан Ригау встретил немало экзотических женщин, но не поддался искушению осесть. После походов, уже майором с раздробленной ногой, он оказался в Астурии. Там он свёл знакомство с галисийцем, ловко нажившимся на торговле какао. Хитрым манёвром Жулиа добился назначения на Филиппины задолго до тамошних смут. По доверенности он занялся семейным бизнесом: хлопковые плантации сблизили его с братом и принесли барыши. Но опрометчивый поступок втянул его в аферу на крупную сумму, вследствие которой брат же и пострадал.
Жулиа чувствовал, что постарел и устал от скитаний. Скрепя сердце он принял щедрое предложение брата и вернулся домой без шума. Через год после прибытия в город — изношенное тело, седина, скверный нрав, шустрая внучатая племянница Адела — он заинтересовался фабрикой. К его прискорбию, всем заправлял брат. Когда же Франсеск, достойнейший муж Фейшеса, умер в дождливую ночь, Жулиа стал хозяином текстильной империи и с тех пор старался, чтобы никто об этом не забывал.
Были и взлёты, и падения. Отца Аделы, противного выскочку, убили во время беспорядков «Трагической недели». Кто, как и почему — так и не выяснили. Жулиа отбился от нападок презиравших его фабрикантов: чужак, полусолдат, вернувшийся из дальних краёв, он был в Фейшесе белой вороной. Вскоре, однако же, он взял над ними верх, обуздал младшую сестру, которая от горя захирела и оказалась в инвалидной коляске, отослал внучатую племянницу с глаз долой молиться, а теперь, в свои шестьдесят с лишним лет, лелеял мечту возглавить правление Клуба воротил.
— Действуйте осторожно, патер, — велел епископ. — Но мне нужны сведения о сеньоре Жулиа Ригау, скоро придётся с ним переговорить.
— Какие именно? — удивился секретарь, стоя с папкой у стола монсеньора, словно чёрный карандаш, слегка наклонённый кончиком.
— Личные, деловые, профессиональные. И про его ярмарочный балаган.
— Про что? — Рубинатс был так тощ, что в нём не помещалось чувство юмора.
— Про фабрику, про мануфактуру, патер!
— Вы полагаете, что это важно для процесса? Не думаю, что этот господин может каким‑либо образом изменить курс дела.
— Вы совершенно правы, патер. И всё же добудьте мне сведения.
Выходит, сеньор Ригау мог повлиять на процесс. По тому, как нервно дёргался рот епископа, Рубинатс смекнул: влияние велико. Откуда ждать удара, он не представлял.
Монсеньор Маурисий с тревогой вникал в дело Жуноя. Не из‑за самого происшествия — людская низость всегда находит способ проявиться, — а из‑за последствий. Хуже всего, что семья Ригау неизбежно окажется в гуще скандала. Ничего епископ не боялся так, как ссоры с богачами из Клуба воротил: власть, где бы она ни крылась, тянет щупальца повсюду, не зная пределов, ибо истинная власть не делит сферы, а правит всем.
Рубинатс, пока не посвящённый в мысли епископа, начал собирать новое бесполезное досье с той же тщательностью, с какой набивал бумагами папки по делу Жуноя.
В Фейшесе лучше всего добиваться цели, притворяясь, будто занят чем‑то другим, — вот первый пастырский урок, который Маурисий усвоил после пары промахов. А потому, готовясь говорить с Жулиа Ригау, влиятельным фейшесцем, он вызвал настоятеля прихода Святой Марии.
— Сеньорита Мерсе — святая.
Патер Висенс, потея, недоумевал, куда клонит епископ. Он не знал, безопасно ли говорить о таком семействе.
— Святая мученица, ваше преосвященство1, — решительно добавил настоятель церкви Святой Марии.
— Всему своё время, всему своё время, — вырвалось у епископа.
Он тут же прикусил язык, но патер Висенс, будучи человеком неискушённым, подумал, что монсеньор имеет в виду ещё не свершившееся причисление сеньориты Ригау к лику святых мучеников, и виновато улыбнулся. Господину епископу улыбка показалась заговорщической, и он сухим смешком прервал воцарившееся молчание и продолжил допрос:
— Патер, я не прошу вас откровенничать. Вышло так, что сложились обстоятельства, которые требуют немедленного решения, из человеколюбия, понимаете? Дело подлежит юрисдикции двух разных епархий, и мне бы хотелось знать, чем эти люди дышат, прежде чем заводить с ними разговор, понимаете? — лгал господин епископ, глядя на то, как разрослись по милости Господней пышные растения за диваном, на котором сидели оба священнослужителя. Позвонив в колокольчик, он велел: — Составьте мне компанию, отведайте какао.
С чашкой какао он сел у камина под портретом монсеньора Кармело Вальенте‑и‑Сас‑де‑Миранды, чья безвкусная реставрация дворца четверть века назад была притчей во языцех.
— Значит, сеньорита Мерсе — святая.
— Так и есть. В немощи своей, прикованная к креслу, она не забывает каждодневно посещать церковь и не сетует на постигшее её несчастье, ваше преосвященство.
Маурисий понял, что Висенс путается в титулах, и с облегчением улыбнулся:
— Продолжайте, патер.
Висенс поведал о смертях, что обрушились на дом Ригау за десять лет, и намекнул на беды мануфактуры. Епископ сопоставил это с данными Рубинатса — всё сходилось.
— Сеньор Жулиа набожен?
— Ну, набожен… Сложно сказать. Вы желаете знать, ходит ли он к мессе?
— Что‑то в этом роде.
— Да, ходит. Как все, не больше и не меньше.
— Исповедуется, причащается?
Висенсу пришлось сознаться: нет, ваше преосвященство, Жулиа — полная противоположность брату и сестре. С тех самых пор, как он вернулся в Фейшес, в городе только и разговоров было о том — мы свято блюдём тайну исповеди, но это ни для кого не секрет, — что Жулиа Ригау в церковь ни ногой, в Клубе втихомолку посмеивается над новеннами, триденствиями, субботними мессами, крёстными ходами, розариями, причастием в первую пятницу месяца, процессиями и прочими благочестивыми обычаями. Хвалится рационализмом: мол, если Бог есть, это надо доказать, а Ему, с вашего позволения, святой отец, не до наших выкрутасов. Видя, что в Клубе к его прогрессивным идеям относятся холодно, он мало‑помалу научился держать их при себе и после похорон брата стал ходить к мессе. Священник продолжал свой рассказ перед чашкой остывшего какао, которое едва пригубил, потому что от какао у патера бывала изжога: уже тому лет десять, ваше преосвященство, как он ведёт себя прилично, хотя в особом благочестии и не замечен.
— Как и большинство фейшесских воротил.
— Что вы, монсеньор! — Висенс, спохватившись, покраснел. — Есть и весьма благочестивые, монсеньор.
— Вне всякого сомнения, патер. И на сегодняшний день так и продолжает ходить в церковь только для виду?
— Пожалуй, да.
И он продолжал распространяться на ту же тему, довольный необходимостью посудачить о неприятном ему человеке: нрав у него непостоянный, переменчивый, вспыльчивый, в этом его слабость.
— Известно ли вам о его связях с монастырём Святого Андеола? Кстати, — не дав Висенсу ответить, продолжал епископ, — как‑нибудь расскажите о себе. Ах, если б я мог, — тут он всплеснул руками и осторожно сложил их на прикрытых мантией коленях, — если бы только у меня была возможность побеседовать со всеми служителями епархии так же, как я сейчас беседую с вами! Как у вас идут дела в приходе, вы всем довольны?
— Доволен… весьма. — К чему он клонит?
— И не хотите перемен?
Вопрос застал врасплох. Висенс мечтал о каноникате, о кафедральном капитуле, ведь пятнадцать лет настоятелем… Но что ответить?
— Перемен? Ради благого дела — да, ваше преосвященство. То есть преосвященство. Как вам будет угодно.
— Что ж вы не пьёте какао? Вы не любите какао, патер?
В таком городишке, как Фейшес, всё и у всех на виду. В других епархиях епископ мог бы жить, не оглядываясь на людей, но в Фейшесе это немыслимо. Он знает, кто заседает в правлении Клуба воротил, кто — в Клубе коммерсантов, кто где верховодит, каковы отношения между Клубом и Обществом поддержки промышленной деятельности. Как война в Европе обогатила ту или иную фабрику. Кто из фабрикантов тайно жертвует и сколько именно. В каких монастырях не хватает дров или угля, какой приходской хор меньше фальшивит, чтобы позвать его петь на день святого Роха. Лишь одного монсеньор Маурисий при всех стараниях не сумел выведать точно: кто ставит на кон целые состояния в укромных комнатах Клуба воротил и кто завсегдатай самого развратного и гнусного борделя епархии «У Маньяны», что расположен на дороге в Барселону, вдали от любопытных глаз. Да и остальная жизнь города, скорее всего, оставалась для него загадкой. Тем не менее его никогда не оставляло ощущение, что он держит двадцать тысяч жителей — возможно, чуть больше или же чуть меньше — под контролем. Иное дело — остальные части епархии: сто тридцать деревень и посёлков, двести уединённых хуторов, каждый со своей печалью, и монастырь, затерянный в самом отдалённом уголке епархии, отрезанный от мира горным перевалом, где даже климат и травы иные, чем в округе. Обязательно нужно будет возродить пастырские визиты, начатые им в первые дни. Это благо для забытых душ и долг пастыря. Как только уйдёт в прошлое странное тёмное дело бунтаря‑монаха, Маурисий начнёт с Ла‑Рапиты. Разбирая подготовленную секретарём папку, он чувствовал: этот монастырь живёт и дышит, хотя раньше ему казалось, что это просто название, как шкаф красного дерева или три золотые монеты, которые значатся в бухгалтерских книгах епархии.
Епархию он знал и не знал вовсе. Впрочем, сильнее его тревожило, что он не может угадать, что происходит в голове у тех людей, что снуют вверх и вниз по дворцовым лестницам, встречаются ему в залах и коридорах и угодливо улыбаются, склоняясь перед ним.
К ужину монсеньор проголодался. Ничего не оставил на тарелке. В одиночестве выкурил филиппинскую сигару, проглядел бумаги, добытые секретарём. Маурисий редко курил: кубинский табак казался ему слишком крепким. Но чем больше он узнавал, тем увереннее чувствовал себя перед натиском монсеньора Кардуччи, который вечером должен был вернуться из Барселоны.
Если бы только не разногласия с влиятельным семейством из‑за неизвестно на что потраченной кучи денег, выплата которых опустошила бы казну епархии; ох уж этот сеньор Ригау — скользкий тип, по‑видимому, тот ещё хитрец, способный прибрать к рукам всё, что плохо лежит. И то, что хорошо лежит. Лежит и никому не мешает.
В час послеобеденного покоя сеньорита Мерсе Ригау, святая и мученица, кляла всех и вся, узнав нелепую новость, которую брат сообщил ей без объяснений, как делал всегда с тех пор, как они окончательно разругались. Десять лет они жили как чужие, при каждом случае стараясь ужалить друг друга побольнее. Когда‑то, пока были силы и ясность мысли, Мерсе рвалась править семьёй. Но брат вовремя это пресёк, мастерски оттеснив её в угол. Бессильная, без единого союзника, оставшись без Аделы и как будто осиротев, она чахла, источая амбре нафталина, которое давно уже стало её постоянным спутником. За угасшим духом последовало тело: иссохло и вскоре отказалось ходить. Сгорая от злобы, Мерсе порвала с Жулиа и с жаром отдалась делам прихода: новый алтарь из чёрного мрамора, вышитые ризы и мелочи, за которые патер Висенс был безмерно благодарен. Пока брат не перекрыл ей путь, урезав доступ к деньгам, которые в их доме водились в избытке и почти не тратились.
В пустынной гостиной, поглаживая подвеску с потёртым изумрудом, с которой никогда не расставалась, Мерсе поклялась, что в жизни ноги её не будет в монастыре Ла‑Рапита, — совершенно бессмысленная клятва, поскольку никто её туда не звал. Горечь во рту мешала разглядеть светлую сторону известия. Сеньорита Мерсе страдала свойственным всему человеческому роду недугом: судила новости по их источнику, а от брата не ждала ничего доброго. Пусть даже это были невероятные известия из Ла‑Рапиты.
- 1. «Ваше высокопреосвященство» в Римско‑католической церкви — обращение к кардиналу; при обращении к епископу используется формула «ваше преосвященство». Монсеньор Маурисий, епископ Фейшесский, метит в кардиналы и готов истолковать ошибку настоятеля как приятную лесть или доброе предзнаменование.
