Текст: София Пименова
Казалось, все обстоятельства складывались так, чтобы Короленко и Горький никогда не стали учителем и учеником. Именно Владимиру Галактионовичу, уже знаменитому на тот момент 36-летнему автору рассказа “В дурном обществе” (сейчас более известен его адаптированный для детей вариант “Дети подземелья”) и повести “Слепой музыкант”, 21-летний Алексей Пешков в 1889 году понёс своё первое литературное произведение – поэму в прозе “Песнь старого дуба” – и именно от него услышал подробную, довольно деликатную, но жестокую для молодого автора критику, после которой сжёг рукопись и решил больше никогда не писать. Два года спустя, после странствий Горького по России, они встретились снова, сначала – чтобы обсудить увиденное Алексеем Максимовичем в пути… и новые рассказы. Тогда Короленко вызвал у Горького чувство уважения, но не симпатии.
В ту пору редакторы- наставники, стремившиеся переделывать работы молодого автора сообразно своим вкусам, уже тяготили его, и с Владимиром Галактионовичем ситуация, казалось, вырисовывалась именно такая. Он предлагал, если будет на то желание, принести новые работы и зайти посоветоваться, а Горькому нужно было кое-что другое: «Мне очень хотелось <...> поговорить с хорошим человеком дружески – просто, не стесняясь ни с чем, о том, что беспощадно волновало меня». Впрочем, рукописи сказки “О рыбаке и фее” и рассказа “Старуха Изергиль” спустя две недели к Короленко он всё-таки принёс. Хозяина дома не застал, а на следующий день получил от него записку с приглашением зайти поговорить и пошёл. Тогда-то и произошло то, без чего не было бы этой истории. Горький увидел в Короленко не наставника и учителя, перед ним стоял «хороший человек, дружески внимательно настроенный ко всему миру». «Кисмет!», как сказал бы их современник Гиляровский, что по-турецки означает “судьба”.
Короленко и Горький нередко встречались, пока последний был в Нижнем Новгороде, много гуляли и беседовали. Владимир Галактионович по-своему опекал начинающего коллегу – советовал аккуратнее обращаться со словами и избегать неясности, рекомендовал, а потом и настаивал отдать какой-нибудь рассказ в журнал («Напечатают вас в журнале, – и, надеюсь, вы станете относиться к себе более серьезно!»), беспокоился о том, что Алексей Максимович оказался в плохой компании, хотя самым страшным пороком «порочной», по слухам, жизни Горького на тот момент была нищета, – и всё-таки не впадал в морализаторский тон, оставаясь интересным и живым собеседником. А сам Алексей Максимович, несмотря на советы окружающих бросить общение с Короленко, прислушивался к его словам, интересовался его мнением и в конце концов согласился на уговоры переменить обстановку. В 1895 году молодой писатель переехал в Самару и не без участия Владимира Галактионовича устроился в местную газету.
Из Самары в Нижний Новгород и обратно полетели письма практически обо всём: о газетных делах, самарской публике, новых произведениях, хлопотах Короленко по публикации горьковского рассказа “Ошибка” в журнале “Русское богатство”, личных переживаниях… В одном из тех писем Алексея Максимовича есть строчка: «Господи! Как я Вам надоел, наверное! Но что я поделаю?..» Обойтись без совета доброго учителя молодому и неопытному журналисту в непривычной для него обстановке было совершенно невозможно, даже если это повредило бы хорошему отношению Владимира Галактионовича, которым Горький очень дорожил.
Переписка, долгие годы остававшаяся единственным средством общения между ними, и в особенности её самаро-нижегородский период, богата интересными рассуждениями о работе в печати, биографиях знаменитых людей, публике и многом другом, но, пожалуй, самое любопытное из опубликованного – неотправленное письмо. Горький написал его, узнав о смерти Льва Толстого, и попытавшись словами выразить свои сложные чувства и мысли о великом русском писателе – с которым был лично знаком. Этот длинный, временами путаный текст может не понравиться поклонникам Льва Николаевича, но позволяет понять нечто важное в отношениях Горького и Короленко. Такое письмо можно написать только человеку, который точно прочитает его до конца и воспримет серьёзно, не упрекнёт за мучительные попытки сказать о самом главном, а увидит это главное и поймёт его, человеку, которому доверяешь.
Горький много говорил, что Короленко был для него учителем, и не переставал подчёркивать это даже тогда, когда сам стал известным писателем и начал давал советы молодым людям. Он председательствовал и выступал с речью о своём наставнике на встрече, посвящённой шестидесятипятилетию Владимира Галактионовича в 1918 году, а после смерти Короленко в 1921 году выпустил очерк с воспоминаниями о нём и опубликовал письма учителя, снабдив их своими примечаниями и разрешив печатать без купюр.
Какое значение имело знакомство с Короленко в жизни Алексея Максимовича? Чему Владимир Галактионович научил его? Сказать об этом наверняка трудно – выйдет слишком много или слишком мало, поэтому лучше предоставить слово самому ученику:
«В.Г. Короленко стоит для меня где-то в стороне от всех, в своей особой позиции, значение которой до сего дня недостаточно оценено. Мне лично этот большой и красивый писатель сказал о русском народе многое, что до него никто не умел сказать. Он сказал это тихим голосом мудреца, который прекрасно знает, что всякая мудрость относительна и вечной правды — нет».
