Текст: ГодЛитературы.РФ
«Молодые авторы взяли не предмет, а метафору — и метафору древнейшую, ту самую, на которой стоит вся словесность — от притчи о блудном сыне до романа воспитания: человек в пути. В движении, в развитии, в ритме большого города».
«Пушкин, чье имя носит премия, тоже был человеком дороги — станционных смотрителей, кибиток, ямщиков, бесконечных российских верст. Он умел расслышать в случайном попутчике целую жизнь и целую судьбу. Мне приятно думать, что молодые, собранные здесь, продолжают именно эту линию русской словесности — линию внимания к малому, к проезжему, к тому, кого толпа в час пик не замечает и кого литература обязана заметить».
«В одном из рассказов сборника звучит мысль, которая могла бы стать девизом премии: счастье — «не удержать, а поддержать». В этих словах, по сути, вся идея «Лицея». Не удержать молодых писателей при себе, не присвоить их — поддержать на старте, отпустить в дорогу и помочь по пути следования в большую литературу. Собственно, это и было заложено в «Положении о премии» ее учредителями и попечителями».
- Из предисловия к сборнику Владимира Григорьева,
- председателя Совета партнерства «Центр поддержки отечественной словесности
В сборник вошли проза и поэзия молодых авторов — финалистов и лауреатов премии «Лицей» разных сезонов (Вера Богданова, Рагим Джафаров, Екатерина Манойло, Анна Баснер, Александра Шалашова и другие). Книга выпущена совместно с премией «Лицей», группой компаний «Лотте» в России и Музеем Транспорта Москвы; авторы идеи — Т. Восковская и Е. Зворыкина.
С разрешения издательства публикуем фрагмент из нее.
Время в пути. Стихи и проза.
- М. : Альпина нон-фикшн, 2027. — 208 с.
Анна Маркина. «Лобстер»
Ленин в соседнем сквере придерживал лацкан пиджака — до того ветрено и дождливо было на улице. Может, он так и стоял всегда, но именно сегодня казался потерянным и уязвимым, словно утратил идеологическую стойкость. Говорили, что раньше этот памятник был белым: такие пористые штамповки густо заливали краской, чтобы защитить от неряшливой русской погоды. Однако во время недавней реставрации рабочие содрали многолетние слои белил. Лишившись скорлупы, архитектурный бетон налился тяжестью и стал выглядеть мрачно и торжественно — в стиле «О, мощный властелин судьбы!».
Высунув руку из-под козырька общежития, Вика сообразила, что до электрички ее легкие туфли и праздничные локоны не доживут. Пришлось прыгать через лужи до ближайшей остановки и упаковываться в спасительный автобус. Так ехать дольше, зато хрупкому ансамблю на ее голове не угрожала стихийная реновация. За полтора месяца столичной жизни Вике до сих пор не надоел привычный маршрут: обычно — электричка до Белорусского, изредка — автобус до Киевского, затем метро до «Павелецкой», чуть-чуть пешком, и вот — розовый угловой корпус на Малой Пионерской. Пока однокурсники, которым Москва досталась по праву рождения, эстетически страдали из-за того, что здание начала ХХ века испорчено двухэтажной угловой надстройкой — по всей видимости, вышкой оборонного завода из сороковых, — Вике эта архитектурная мутация даже нравилась. С ней дом казался живым, неправильным и странноватым — прямо как она сама. Но больше всего Вике запомнилась ничем не подтвержденная легенда про женскую тюрьму, располагавшуюся здесь в непонятно какие годы. С учетом того, сколько комплексов и мучений ей уже обеспечила учеба, а до того — поступление (еле прошла на бюджет со второй попытки), тюремное прошлое здания рисовалось во всей красе.
На сиденье у окна, в которое стучался кособокий дождик, Вика плюхнула серебристый пакет из Fix Price. Из пакета выглядывал хвост красной сумки. Сумка имела вид лобстера — с небольшими клешнями, восьмью ножками, золотыми заклепками и аккуратной молнией на спине. Когда этот чудик подсветился Вике на AliExpress, то сразу запал в самое сердце. Прямо по Фиби из «Друзей»: «Он твой лобстер». Такой бы подошел к обыкновенным сдержанным вещам — черной водолазке или обычному темному платью. Как раз такие у нее в основном и водились (пока что Вика дотащила из Ветлуги только один чемодан самого необходимого). Правда, на занятия с лобстером не походишь — в него влезали только телефон, паспорт и кошелек. Зато на свидания или в театр… Опустим, что на свидания пока не звали. Теперь же, когда Даша вдруг пригласила ее на день рождения и за неимением лучшего приходится жертвовать сумку в подарок, Вику замучили сомнения. Во-первых, на том самом хвосте отлетела одна заклепка. Не слишком заметно, но… Во-вторых, еще и запах. Этот ужасный запах дешманского кожзама, который фонил китайской фабрикой даже после недели на подоконнике.
Да и чем ближе подбиралась вечеринка, тем все более нелепой Вика казалась самой себе. Ее однокурсники охотились за вещами локальных брендов, благоухали минеральными бинтами и обсуждали то темную экологию Тимоти Мортона, то новые саундинсталляции в ГЭС-2, споря о том, достаточно ли выразительно звучала запись скрипящего пенопласта.
Что, если происхождение лобстера за 697 рублей сразу спалят и это будет выглядеть так же жалко, как и ее собственное происхождение? Ее и пригласили-то, скорее всего, из жалости. Если бы на прошлой неделе их с Дашей не поставили в пару ваять модульную композицию из гофрокартона, та в ее сторону даже не посмотрела бы.
А что, если презентовать как-нибудь по-умному?
В ответ на поисковый запрос: «Известные картины с лобстером» — телефон подкинул ей Пикассо — целую серию под названием «Кот и омар». Почти на всех холстах перекошенный от ужаса кот шипел на лобстера, который, увы, был нисколько не похож на ее сумочный образ. К тому же кот слишком сильно напомнил Вике ее саму в последние месяцы, так что Пикассо с подарком никак не стыковался. Зато Энди Уорхол с его красным лобстером подходил идеально.
Вика еще не до конца разобралась в сложных беседах про метамодерн и постмодерн, которые завязывались чуть ли не в любой компании, но она твердо уяснила, что «автор умер», а люди вокруг любят все «постироничное» или «ново-искреннее». Она запомнила десяток «важных» слов и училась вставлять их, как и все остальные, — к месту и не к месту: «симулякр», «деконструкция», «суггестивный», «оптика», «нарратив», «дискурс», «телесность» и т. д.
Под соусом постиронии окружающим можно было скормить даже банку тушенки из «Пятерочки». Надо было только обесценить сущность объекта так, чтобы это выглядело концептуальным жестом. Например, заявить, что в тушенке корову лишили телесной идентичности и пропустили через жернова капитализма, превратив в идеальный симулякр. И, поедая тушенку за двести рублей, ты поглощаешь не столько настоящую говядину, сколько саму идею говядины, которой там осталось процентов десять. Или, наоборот, можно объявить покупку новой банки триумфом метамодерна и новой искренности. Да, ты прекрасно понимаешь, что это дешевое хрючево из сои и жира, но ты ешь его без всякого снобизма, с пронзительной, щемящей теплотой, потому что оно возвращает тебе подлинные человеческие эмоции и воспоминания о походах с палаткой.
<...>
