Мой солнечный Гулистан
Текст: Евгений Кремчуков
Фирдоуси в одном из томов великой «Книги царей» («Шахнаме») пишет, что даже самые прекрасные чертоги разрушаются от времени, солнца и ливней, однако он воздвиг из своих стихов высокий дворец, которому не страшны ни дожди, ни ветра. Для русского слуха слова эти неизбежно перекликаются с пушкинским «Памятником», восходящим через Державина и Ломоносова к горациевой тридцатой оде. Впрочем, у перекликающихся сквозь тысячелетия голосов есть одно существенное различие: если любимцы муз Первого и Третьего Рима пишут о памятнике, воздвигнутом себе, то творец из Хорасана – как слышится мне – говорит о дворце, который открывает свою сокровищницу каждому, кто приходит к нему.
«Сокровищница», «бесценный», «общечеловеческие ценности»... слова эти могут показаться затёртыми до полной неразличимости, сглаженными миллионами подошв, как плиты на полу столичного вокзала, – но только лишь до той минуты, пока ты сам, в собственном сердце вдруг не ощутишь живое прикосновение минувшего времени. Впервые в жизни стоя на гостеприимной земле Душанбе у Национального музея Таджикистана, в ожидании открытия международной выставки «Книга Душанбе», на которую я приехал в составе российской делегации по приглашению Ельцин-Центра и Института перевода, я касался нежных цветков на высаженных вдоль здешних аллей розовых кустах и понимал, что это те же самые розы Саади, о которых писал он семьсот и семьдесят лет назад в своей бессмертной книге «Розовый сад» («Гулистан»). Те же розы, и солнце, и чистый осенний воздух, и тот же язык вокруг меня. Стихи из «Гулистана», слова, написанные Саади семьсот и семьдесят лет назад, сейчас известны каждому школьнику, изучающему классическую таджикско-персидскую поэзию: «Бани Одам аъзои як пайкаранд, ки дар офариниш зи як гавхаранд». «Потомки Адама – члены единого тела, ведь сотворены они из одного праха». Я слышу эти звучащие восьмой век слова, когда думаю о своих «Людях мая», об одной семье человечества и о том, что если – как пишет далее Саади – боль поражает любой орган этого всеобщего тела, то и остальным не будет покоя; о том, что – как пишет Саади – равнодушный к чужому горю недостоин зваться человеком. В начале нашего столетия Иран подарил Организации Объединённых Наций ковёр, на котором золотом вышиты строки «Бани Одам»; в 2019 году Coldplay записали песню на стихи Саади – эти слова были написаны на фарси, но сейчас звучат они для сотен языков, для всего человечества.
На второй день мы с коллегами по делегации Амарсаной Улзытуевым, Надей Алексеевой, Настасьей Реньжиной и Жанной Руденко отправились из гостиницы на творческий вечер в Русский дом в Душанбе пешком – по картам казалось, что это рядом, и мы решили не вызывать такси. Однако онлайн-карты и душанбинские улочки завели нас куда-то совершенно не туда – так что в конце концов нам пришлось обратиться за помощью к прохожим. И сколь же удивительным оказалось для меня, что почти все – кажется, пятеро из шести, или около того, – кого мы спрашивали (от школьниц до пенсионеров), обычные местные жители на обыкновенной улочке в Душанбе, не только свободно говорили с нами по-русски, но и подробно объясняли, где и как именно найти нам цель нашей экспедиции! Причём Русский дом располагался-то достаточно далеко – в полукилометре, а то и метрах в восьмистах, через три светофора и перекрёстка – от того места, где мы плутали. И эта общая доброжелательная готовность помочь, и русская речь, и знание большинства самых простых душанбинцев о том, где находится в Душанбе российский культурный центр – все эти впечатления (а теперь уже – прекрасные воспоминания), кажется мне, стоили двадцатиминутного опоздания на наш творческий вечер.
И куда бы ни приходили мы в гости в дни выставки «Книга Душанбе» – на радио «Ватан» («Родина» по-таджикски), в университет иностранных языков, в Таджикский национальный университет, в 93-ю школу, где нас встречали хлебом и мёдом, – везде принимали нас с таким светлым радушием, чистой радостью души, с искренним интересом к русской литературе и культуре, представлять которую нам выпала честь, что это не могло не рождать в сердце ответную радость.
На сказочной земле Душанбе этой солнечной и тёплой осенью видел я не только бессмертные розы Саади, но и волшебное дерево. В один из дней мы с Надей и Настасьей шли на нашу выставку в Национальный музей по проспекту Исмоила Сомони и заприметили необыкновенный каштан – да, кажется, это был конский каштан павия, – и увядающий, и цветущий. Сухие жёлтые листья на его ветвях перемежались ещё живой зеленью («...стылой кистью рисует легко / желтизну летней зелени наживо» – вспомнил я в ту минуту свои старые стихи), но самыми удивительными на ветвях этого невысокого каштана были свежие амарантовые цветки, соседствующие с пожухлой листвой. Подобная близость... нет, даже и «близость» неправильное слово – подобное гармоничное единство отмирания и рождения нового, конца и начала, осени и весны порождало мистическое чувство прикосновения к тайне жизни. К тайне, которой можно на миг коснуться, но которую нельзя пересказать.
О том же самом, в сущности, о чём написано «Шестое чувство» Гумилёва, говорил в тринадцатом столетии поэт-суфий Джалаладдин Руми: «Новые органы восприятия пробуждаются только тогда, когда в них появляется необходимость. Так увеличь свою необходимость, о человек!» В этом восклицании, полагаю я, и заключается вне зависимости от эпохи смысл того собирания мира, который мы осуществляем в собственной сердечной глубине посредством слова, смысл литературы – в нашем возрастании к тайне.
