Текст: Оксана Аншукова (Литературный институт)
В сентябре 2026 года вышла книга «Силуан Афонский. Святой, одолевший ад», чуть позже стало известно, что автор книги с говорящей фамилией Роман Богословский стал лауреатом премии «Видеть и слышать» в номинации «Повесть» именно с книгой о Силуане.
Силуан Афонский (в миру Семён Антонов, 1866—1938 гг.) — монах Русского Свято-Пантелеимонова монастыря, проведший 46 лет на горе Афон. В 1987 году он был канонизирован решением Константинопольского патриархата, а в 1992 году — Русской Православной Церковью. Иеромонах Софроний (Сахаров) дал наиболее подробное жизнеописание своего учителя в книге «Старец Силуан», впервые изданной в Париже в 1948 году.
10 ноября в московском «Бункере на Лубянке» прошла презентация книги Романа, выпущенной в редакции «КПД» издательства «АСТ». Роман Богословский рассказал, что выбор темы для него неслучаен: его бабушка родом из села Шовское, где провёл юные годы и сам Семён Антонов. «Когда я шалил, делал что-то не то, бабушка приговаривала: «Силуан Афонский тоже сначала неправедную жизнь вёл, много грехов понаделал». То есть с именем старца Силуана я знаком с самого детства». Действительно, известно, что в юности Семён славился буйным нравом и даже чуть не убил человека. О том, как он пришёл к аскетичной монашеской жизни и как преодолевал многочисленные искушения, и повествует книга.
Кроме того, ранее Роман работал над текстом про исихазм — христианское мистическое мировоззрение, составляющее основу православного аскетизма, но, по его словам, произведение не получилось, потому что ему не хватало цельности — фигуры, которая соберёт мысли, заложенные в текст воедино, наполнит его жизнью. Через какое-то время пришло решение соединить историю о старце Силуане и взгляд автора на исихазм.
«Очень жаль, что в наше время об этой практике так мало известно. Тексты про исихазм достаточно сложно написаны, их не так легко найти. В то же время в книжных магазинах много красочных, привлекательных изданий, к примеру, о восточных — индуистских и буддистских — медитациях. А ведь между монашескими традициями разных религий достаточно много общего», — поделился Роман.
Если первая часть книги называется «Путь» и рассказывает о витиеватой дороге Семёна к монашеству, то вторая — «Исихаст» — посвящена его духовному пути на горе Афон.
Также автора привлекло то, что фигура старца Силуана ещё недостаточно мифологизирована — ведь нас разделяет менее века. Жизнь старца пришлась на переломные для нашей страны годы: он, хоть и обитая на греческом Афоне, застал революцию и становление новой власти в России. Конечно, это отразилось и на укладе жизни в русском монастыре. По словам Богословского, работа с непростым временным отрезком потребовала внимательного отношения к форме: «Если в начале книги перед нами — дореволюционная, крестьянская Россия, то в конце мы приходим к совершенно иной жизни, иному мышлению, и говорить об этом нужно другим языком».
На вопрос читателей о соотношении фактов и вымысла Роман ответил, что подошёл к истории Силуана Афонского творчески: «Есть реальное событие — встреча двух героев. Мы знаем, что эта встреча действительно произошла. Но, конечно, их диалог уже полностью написан мной».
«Как можно передать диалог святого старца с дьяволом-искусителем? Конечно, автор только может фантазировать на эту тему», — добавил Олег Демидов.
В романе ярко описана мистическая сторона духовной жизни старца Силуана, и здесь автор использует различные творческие приёмы. Роман подчеркнул, что это прежде всего художественная литература — его авторский взгляд на историю святого. Например, в книге есть фигура книгоноши, встреча с которым в детстве сильно повлияла на маленького Семёна: его отец приветливо принял гостя, а тот достал атеистические книги и стал доказывать, что Бога нет. Для мальчика, росшего в религиозной семье, это стало шоком. Вероятно, та встреча отпечаталась в памяти будущего старца ярким и мучительным воспоминанием. «Я не мог не воспользоваться присутствием в истории такого героя и провёл его через всю книгу», — признался Роман.
Так творческая переработка реальной истории и воплотилась в книге «Силуан Афонский. Святой, одолевший ад», которая этой осенью начала свой путь к читателю.
С разрешения издательства предлагаем прочитать отрывок, в котором не участвует сам Силуан, но в котором он влияет на персонажа опосредованно, что, собственно, и требуется от святого, которого нет рядом физически, но который может сподвигать к доброму деланию даже сквозь время.
Роман Богословский. «Силуан Афонский. Святой, одолевший ад». М.: АСТ; КПД, 2026 – 352 с.
В это время игумен Иакинф, не успев разобрать монастырские бумаги на столе, окунулся в мрачные размышления. Дело в том, что экономские дела в монастыре пошли… если не совсем плохо, то далеко не так, как ему бы хотелось.
Продукты в магазине часто портились, были неверно расфасованы крупы, к тому же в хранилище расплодились грызуны. Артельщики, которых отец Силуан своими методами держал в узде, совсем распоясались — воровали водку и напивались ночами. То, что не умеет удержать многочисленные дела обители в согласии с правилами, осознавал и эконом, поставленный на время отсутствия Силуана. Звали его отец Макарий.
Эта ситуация доконала его, и он, договорившись о беседе с игуменом с вечера, утром явился в игуменскую келью. Иакинф уже ждал его, молча указав на стул у окна.
Макарий сел и сразу заговорил. Речь его иногда прерывалась, он как бы заикался немного.
— Отец… Я когда семью оставлял… оставлял на милость Божью… конечно, знал, что монастырь — это труд не только духовный. Но монастырский эконом… Это превышает, много превышает мои способности, владыка. Как бы пересмотреть… Вернуть… вернуть бы надо отца Силуана… Иначе погибель мне.
Иакинф смотрел на схимника мрачно, исподлобья.
— А достаточно ль ты стараешься, брат Макарий? — тон игумена был сдержано-доброжелательным, — напомни, кем же ты был до прихода сюда?
— Так в том и дело, — Макарий немного нервничал, — дела экономские мне отчасти знакомы. Трудился я инспектором в мужской… в мужской гимназии — вёл хозяйство, за порядком следил.
— А, верно. Инспектором… — вспомнил игумен или сделал вид.
— Но тут-то… тут-то это всё превышает мои умения, — тон Макария стал плаксивым. — Другого, другого кого ставить экономом надо. А лучше — отца Силуана возвращать. Дельно… дельно у него выходило, мне не догнать его — видит Бог — не догнать, владыка.
— Напомни мне, сколько лет ты в нашей обители?
— Пять с половиной лет уже, пять с половиной, — Макарий так ответил, словно гордился этим сроком.
Игумен глянул в сторону, задумался.
— Я знаю отца Силуана уже очень давно, — с улыбкой продолжил он. — Все эти годы он был человеком стремительных взлётов и столь же резких падений. Большинство нашей братии… мы ведь какие? Делаем потихоньку дело своё, несём свой крест, пока спина позволяет и ноги ходят. Но не таков Силуан. Ты же сам знаешь, как братия на него ропщет? Зазнался, мол, он, в гордыне погряз, поучает всех. Но без падений, брат Макарий, нет взлётов… Такая вот дорога у него, такой путь.
Макарий смотрел на игумена с деятельным вниманием. Он уважал и любил Силуана, никогда не вступая в разговоры о нём, если они велись за спиной.
— Выходит, — от перенапряжения Макарий чуть вспотел, — выходит отец Силуан к святости близок?.. Ты это сказать хочешь, отец?
— Знаешь, — будто не слышал вопроса игумен, — когда он собрался на аскетический подвиг в Старый Русик, я не хотел отпускать его. И ведь почему! Я видел, что им гордыня движет на пару с тщеславием. Вот-де я какой, посмотрите. Общий монастырь мне уже что глупая игрушка подросшему ребёнку… Подайте мне, мол, особый подвиг… Но когда он ушёл, я понял — так и нужно, всё правильно. Пусть встретится с собой лицом к лицу, в глаза душе своей глянет. То, что он туда отправился, — это промысел Божий. У каждого из нас, брат Макарий, свой путь — у меня вот сидеть и с вами разговаривать, да бумаги скучные разбирать. У тебя — быть плохим экономом. У отца Силуана… ну я уже объяснил. Каждому Бог по силам даёт и по воле своей… Вспомнил я на днях изречение святителя Тихона Задонского: «Путь в царствие небесное лежит не от победы к победе, а от падения к падению». Это лучшая иллюстрация к нашей теме.
— Известно… известно же, что если вот так напрямую… с внутренней тьмой встречаться, то можно и умом повредиться, — продолжал Макарий. — Не боишься ты за него? Бывали… бывали же случаи.
Игумен перекрестился на иконы, отвечал спокойно, обыденно даже:
— Это и нужно, брат Макарий. С ума, в котором гордыня, спесь, тщеславие, память о прошлом, бессодержательные и липкие, как могильные черви, мысли о том, сём, пятом и десятом — с него и надо сойти. Фаворский свет — он не в уме, брат Макарий. Он за умом, вне его. Будем молиться, чтобы брат наш Силуан вернулся из своего странствия обновлённым, заполненным до краёв благодатью. А ум… да никуда он не денется, это всё наши страхи только. Просто станет он прислугой, а не господином.
— То есть… всё, что он знал… что он знал и умел — так и будет знать и уметь? — недоумевал монах.
— Будет знать и уметь ещё лучше. Представь, — игумен задумался, подыскивая пример. — Вот представь себе небольшой прудик с прозрачной водой. Что лучше, когда ты сидишь на берегу и видишь сквозь ровную гладь — вон рыбка плывёт, а вон водоросль мерно колышется, а вон песочек на мели, а вон листочек с дерева в воду упал и плавает? Или лучше будет, если тебя спихнули в этот пруд, и ты барахтаешься, пытаясь выплыть… ты в ужасе утопления спасаешь себя — и листочек, и песок, и рыбка, и водоросль — всё это так же есть в пруду рядом с тобой, но оно бессмысленно мелькает, в хаосе крутится перед глазами утопающего. Как лучше-то, брат Макарий?
Макарий лишь руками развёл, продолжая без отрыва смотреть на игумена.
— Силуан, — продолжил настоятель, — и ушёл от нас, чтобы выбраться, наконец, на берег прудика и глянуть, обозреть его сверху. И, чувствую я — деланье его набирает силу.
— А мне-то что делать, отец? Если я буду… если буду и дальше выполнять своё послушание плохо, я так и останусь барахтаться в том пруду… Нет… ну нет у меня таланта к экономству. Я признаю, а это уже… важный шаг, правда?
Игумен вышел из созерцательного состояния, вернулся как бы с небес на землю, глянув на Макария с практичностью руководителя.
— Ты вот что, — сказал он радостно. — Пока отца Силуана нет, я буду сам чаще к тебе наведываться и помогать. И всё у нас у всех получится.
Через несколько дней после того разговора с настоятелем, Макарий всё чаще слышал среди братьев разговоры о Силуане. Он заметил, что они, тон их и темы, странным образом изменились — монаха поминали теперь лишь добрым словом, говорили с уважением, почти не роптали на его гордыню и что он любит всех поучать. Напротив, многие братья вспоминали, что многое говорил он правильно, по делу.
Брат Макарий радовался этому, он всегда благоволил Силуану, видя в них обоих что-то общее. Он не смог бы ответить, что именно, но, как ему казалось, оно точно было.
Дела его экономские тоже пошли лучше. А уж если что не клеилось, игумен приходил на помощь или присылал братьев, побольше него сведущих в разных вопросах и тонкостях монастырской экономии.
Но основное — ответил Макарий на главный вопрос: почему игумен сделал экономом именно его? Ставить на это дело человека знающего — значит, ничему не научить его. А выбить из колеи того, кто ранее к экономству не прикасался… Рассуждения такого рода были Макарию уже не нужны — он чувствовал, как быстро меняется, внутренне растёт через постижение новых знаний в материальном делании. Это ли не чудо, когда два мира соприкасаются и действуют синхронно? И радовалось сердце монаха происходящему с ним беспредельно.
