Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Мои-любимые-поэты_Белла_Ахмадулина

Белла Ахмадулина. 10 апреля. «Беля, приезжай, худо бис тибя…»

Самые мои поэты, или Мой «роман» со стихами. Как в вологодской деревне Усково мы искали дом, где была счастлива Белла Ахмадулина

Текст: Дмитрий Шеваров
Коллаж: ГодЛитературы.РФ

…— Озеро у нас большое. Бородаевское. Вот смотрите, сколько деревень вдоль него: сейчас будет Щелково, потом наша деревня Усково, за ним Шишкино, Погорелка, Кнышово, Мыс… Усково большая деревня была. А почему Усково — тут самое узкое место озера…

Вместе с Ниной Александровной Чистяковой, экскурсоводом ферапонтовского музея, мы едем в Усково искать дом Евдокии Лебедевой. В этом доме в начале 1980-х три лета жили Белла Ахмадулина и Борис Мессерер.

Евдокия Кирилловна Лебедева родилась в конце февраля 1899 года вблизи Ферапонтовского монастыря с его как раз в ту пору открывшимися миру фресками Дионисия. Вышла Евдокия замуж в село Усково, где и прожила всю жизнь. Односельчане звали ее Дюней.


«Вечной памяти тети Дюни» посвящена повесть-дневник Беллы Ахмадулиной «Нечаяние». Быть может, только Пушкину Белла посвятила больше строк, чем Евдокии Кирилловне.


И эта соразмерность в ее сердце Александра Сергеевича Пушкина и крестьянки из бедного вологодского края — вот так была ей радостно объяснима: «Тетя Дюня в моем представлении — чисто и ясно «пушкинский» человек, абсолют природы, ровня ее небесам, лесам…»

Познакомил их художник Николай Иванович Андронов, поселившийся в Усково еще в начале шестидесятых годов и пользовавшийся полным доверием Евдокии Кирилловны.

Когда Андронов и его жена Наталья Егоршина в очередной раз что-то рассказывали тете Дюне о своих друзьях Белле Ахмадулиной и Борисе Мессерере, она, «строго опасавшаяся новых, сторонних людей», сказала: «Если ты не прилгнул мне, что они такие незлые люди, — мне с них ничего не надо, зови».

«Вскорости и постепенно мы с тетей Дюней близко и крепко сдружились и слюбились. Наш первый приезд и все последующие теперь слились для меня в одно неразлучное свидание…»

Дюня привязалась к Белле как к дочке, трудно расставалась. Однажды на дорогу подарила нитку бисерного речного жемчуга.

Мои-любимые-поэты.-МартНелюдимая и суровая крестьянка рядом с Беллой будто впервые вздохнула полно и глубоко над своей долгой жизнью, вобравшей в себя страдания и девичьи, и материнские, и горести родины.

Каждый день оплакивала тетя Дюня своего младшего любимого сына Лексеюшку, «коварно убитого и найденного на снежной дороге», и Белла, не заставшая уже Алешу, сострадала несчастной матери так, как если бы знала его живым.

У Евдокии Кирилловны было еще трое детей, но и в них она не нашла отрады: один сын отсидел по уголовной статье и ожесточился, другой беспробудно пил, дочь вышла замуж, родила девочку, но за магазинную растрату оказалась в колонии. Внучку до возвращения горемычной матери растила бабушка Евдокия…

Когда летом приезжала Белла, тетя Дюня отдавала ей во владение верхнюю светелку, куда сама уж забираться не могла. «Ход в нее был через сеновал, по ветхой лесенке. Убранство ее состояло из старой трудолюбивой прялки, шаткого дощатого стола, сооруженного Борисом, занесенного наверх самодельного стула… На столе — глиняный кувшин с полевыми цветами, свеча — не для прихоти, а по прямой необходимости. Во все окно с резным наличником — озеро…»

Радостно припоминала Белла каждую подробность той деревенской жизни, что одарила ее кратким счастьем. «Очень любила я закатные часы. Солнце садилось за окном «кивотной», с иконами, стены, золотило вмятины старого самовара, играло с цветами, красиво нарисованными масляной краской на печке…»

Ферапонтово и Усково стали для Ахмадулиной второй родиной, выбранной по душевному наитию. «Родилась я в белокаменном граде Москве, в нем росла, в него проросла, а спроси меня где-нибудь в чужой стороне о родине, пожалуй, прежде, чем темные белые камни, увижу я темные белые воды, благородную суровость, высокородную печаль…»

Да и печаль, а не только радость, делила Белла со своими недолгими односельчанами. Однажды пришла к ней доярка Катя:


«Пойди завтра на похороны, не робей, ты — своя девка…»


Вся деревня собралась тогда у гроба погибшего в Афганистане мальчика Жени. «Военком с хладнокровным пафосом говорил о покойном, что он — герой и погиб за родину. «Вон она — Женькина родина», — сказал подвыпивший мужичок, указав рукой на кротко мерцающее озеро, на малую деревеньку на берегу…»

Как легко, кажется, можно было бы сохранить дом Евдокии Лебедевой в Усково — в память о двух прекрасных русских женщинах — одной безвестной, а другой — известной на весь мир. Дом, где доверчиво встретились две культуры — городская и деревенская, и оказалось, что они — сестры, а не коммунальные соседки.

Этот дом мог бы стать единственным в своем роде Музеем встречи крестьянства и художественной интеллигенции. А не этой ли встречей проникнуты в Ферапонтове все окрестности, с 1960-х населенные поэтами, писателями и художниками?..

Повесть «Нечаяние» я прочитал еще лет пятнадцать назад, и с тех пор мне очень хотелось увидеть воспетый Беллой Ахмадулиной дом Евдокии Кирилловны Лебедевой.

Оказавшись недавно в командировке в Кириллове, я попросил помочь мне Михаила Николаевича Шаромазова, директора музея-заповедника. Вот он и дал мне в провожатые милую Нину Александровну Чистякову — беззаветную музейную подвижницу.

Мы ехали в Усково по проселку, вьющемуся от деревни к деревне вдоль Бородаевского озера, а по дороге говорили, конечно же, о Белле.

«Первый раз мы увиделись с Беллой очень давно, — рассказывала Нина Александровна, — я еще была студенткой Ленинградского истфака. Летом приезжала сюда водить экскурсии. Первое впечатление от Беллы: неземное существо, понимаете? Человек с другой планеты. Такой талант посылается с небес. Увидев ее, я подумала: надо же, какие бывают люди. А как ко всем она бережно относилась! Последние ее приезды были с Борисом Асафовичем Мессерером. И я им уже вместе проводила экскурсию… Они, когда приезжали, всегда у Дюни жили. Хороший был у нее дом, украшен резьбой деревянной. Прямо у дороги стоял, почти на выходе из Усково. Два года назад я его видела, он осел набок. Никто в нем не жил. Надюша Виноградова, библиотекарь, говорила, что дом принадлежит какому-то родственнику, но тот продавать не хочет. Постойте, кажется, здесь стоял Дюнин дом… Ой, развалился дом!..»

Мы затормозили. Я подошел к груде почерневшего кирпича — из него, видно, была сложена печь. Сколько зим тепло этих кирпичей грело, спасало… Что может быть горше этой груды навсегда остывших кирпичей? Среди них чудом уцелел большой кусок обоев в елочку, с «Комсомолкой» на изнаночной стороне. На газетном обрывке я разобрал дату: 21 июля 1962 года. Шапка над орденами возглашала славу — кому, чему?..

Пока я печалился над пепелищем, Нина Александровна оглядывала заросшие непроходимым разнотравьем окрестности, еще не веря в случившееся, прислушиваясь к своим сомнениям: тот ли дом или нет…

То, что произошло дальше, обращает мое дальнейшее повествование из репортажа в притчу. Но все ее герои подтвердят: так и было.

А было вот что. Вполне ожидаемо на узкой деревенской улице образовалась «пробка»: нашу машину не могла объехать та, что шла вслед за нами. В городе обязательно возникла бы распря. Опасаясь ее, я направился к дороге и увидел, как Нина Александровна, всплеснув руками, по-матерински обнимает молодого человека, вышедшего из чужой машины. «Это художник Саша Мессерер, — знакомит нас Нина Александровна, — он ведь, когда был маленьким, приезжал в этот дом вместе с Борисом Асафовичем и Беллой… Вот смотри, Саша, от дома-то ничего не осталось…»

— Позвольте, — сказал Александр, — но ведь это не тот дом.

— Как не тот?

— Вы его проехали. Вернемся чуть назад, я вам покажу. Я ведь рисовал этот дом, как мне его не помнить…

Мы бросили машины и пошли назад. Ко мне вернулась надежда увидеть дом Дюни невредимым.

Нина Александровна приговаривала: «Смотри, Сашок, слева… Он у дороги и как бы на холме…»

— Наискосок…

— Вот-вот, наискосок. А за домом сад…

У места, где дорога делает очередной изгиб, Саша показал в глубину заросшего бурьяном участка: «Вот здесь».

И тут нас встретила еще одна горка битого обгоревшего кирпича. Надежда угасла.

По всему получается, что одряхлевший и заброшенный дом рухнул зимой или весной 2016 года — возможно, от тяжелого сырого снега. Никто его не хватился, а летом доски растащили на дрова те, кто уже не помнил ни хозяйки дома, ни гостей ее.

Не знаю — кто предастся думе
о старине отживших дней,
об Ускове, о тете Дюне
во скрывище души моей…

Мы предались горькой думе. Саша сказал, что дом тети Дюни должен был остаться на одном из этюдов, и пообещал найти его.

Красотой этого озера в шестнадцатом веке вдохновлялся Дионисий, а в конце двадцатого — поэт Белла Ахмадулина/Фото: Дмитрий Шеваров

Когда в конце 1980-х пришло известие о смерти Дюни, Белла вписала ее в свой помянник: «Упокой, Боже, рабу Твою Евдокию и учини ю в рай, идеже лицы святых, Господи, и праведницы сияют, яко светила, усопшую рабу Твою упокой…»

Где бы потом ни была Белла Ахатовна, везде она, вслушиваясь в речь попутчиков, тосковала по говору тети Дюни из Усково или тети Мани — крестьянки из деревни Алекино под Тарусой.

Вот что Белла писала Борису Мессереру из Дома творчества: «Остается грустить о тете Дюне и о тете Мане, о их бедности и сирости, но и о том свете радости, который я принимала от них…»

В новогоднюю ночь с 1998-го на 1999 год Белла взялась за повесть о Евдокии Кирилловне Лебедевой, назвав ее «Нечаяние». Стихи здесь чередуются с прозой. Повесть открывается стихотворением, где слово «нечаяние» в первой же строке: «В нечаянье ума, в бесчувствии затменном…»

Некоторые подробности поездок в Ферапонтово она уточняла у Бориса Асафовича Мессерера. В письме от 22 января 1999 года она просила его: «Напиши мне, пожалуйста, что всегда пишешь, а также напиши: мы добирались до пустыни Нила Сорского — от Кириллова? В какую сторону? Как далеко от Кириллова Белозерск? Я давно потеряла то, что писала прежде, и писала новое: в стихах и в прозе вместе, заманчиво для меня…»

Поэт окончила свою повесть 4 марта 1999 года. «Число дней и, более, ночей, письменно посвященных тете Дюне, приблизительно соответствует времени, проведенному нами в ее избушке…»

В том же году «Нечаяние» появилось в сентябрьском номере журнала «Знамя».

«Нечаяние» Ахмадулиной отчетливо аукается с «Привычным делом» Василия Ивановича Белова. И пусть повествование поэта документально, а «Привычное дело» — классика художественной прозы, трудно не увидеть их сродства.

И это не родство слога или сюжета, но родство сострадания. И Евдокия Кирилловна — не младшая ли сестра Катерине, незабвенной для всякого, кто читал повесть Белова?..

Но не потому ли ахмадулинское «Нечаяние» и прошло мимо критиков? Оно аукалось совсем не с той литературой, в которой они Беллу прописали.


Несовместны были в сознании критиков Ахмадулина и Белов.


Внезапное созвучие поэтессы, которую всегда считали заоблачной, далекой от жизни, и сурового»деревенщика» — это ломало давно налаженную игру «патриотов» и «либералов», где каждая команда и по сей день строго охраняет свой круг тем и авторов.

А ведь выйди ахмадулинское «Нечаяние» чуть раньше, в середине 1980-х, — и в «Литературке» разразилась бы полемика. Спорили бы, сопоставляли две столь разные повести, написанные хоть и в разное время («Привычное дело» вышло в свет в 1966-м), но обе — о вологодской деревне.

На сумеречном же излете 1990-х, когда вышла в свет повесть Беллы, ожесточение достигло той мрачной черты, за которой произведения литературы никого уже не интересуют. И то, что Ахмадулина рассказала о вологодской деревне, ничуть не смутило и не озадачило «почвенников», поскольку вникнуть в написанное Беллой они уже не могли. Лютость привычного противоборства их ослепила.

«Либеральная» же общественность не заметила «Нечаяния» по той же причине — лишь зеркально отраженной: для них уже не существовала сама вологодская деревня. И для них осталось загадкой: почему свою изысканную прозу Ахмадулина посвятила ничем не примечательной полуграмотной старухе.

Прошла повесть Ахмадулиной и мимо читателей. В сборники она входила лишь раз или два, а отдельного издания и вовсе не было.

…В январские дни 1999-го, когда создавалось «Нечаяние», Белла писала Борису Мессереру: «Приближается полночь, собиралась возжечь две свечи: поминальную (тете Дюне) и заздравную, во здравие всех, кого люблю…»

На днях Александр Мессерер, сын Бориса Асафовича, прислал мне репродукцию своего этюда, написанного в деревне Усково в 2001 году. Теперь только на нем и можно увидеть дом Евдокии Кирилловны Лебедевой.

Дом, где была счастлива Белла.

Дом Евдокии Лебедевой (тот, что справа) в деревне Усково/Рисунок Александра Мессерера

Белла Ахмадулина. Из повести «Нечаяние»

…Когда, предводительствуемые Колей, подъехали к избушке тети Дюни, увидели, что дверь подперта палкой. «Куда же Дюня делась?» — удивился Коля… Она и ждала — затаившись в недалекой сторонке, опершись на свою «ходливую» палку, с предварительной зоркой тревогой вглядываясь в незнакомых гостей.

— Ну, с прибытием вас, — строго сказала, неспешно приблизившись, тетя Дюня, — пожалуйте в мою хоромину.

Крыльцо, сенцы с полкою для тщеты припасов, для пользы трав, налево — две комнаты, в первой — стол под иконами, лавки, при входе — печка, кровать за ситцевой занавеской. Вторая — гостевая спаленка, где мы быстро обжились и надолго прижились.

…Тетя Дюня остро и ясно видела и провидела — и напрямик, и назад, и вперед. Ярко видимое ею давнее прошлое, оставшееся позади, я жадно присваивала, «присебривала»…

Когда для других чтений я надевала очки, тетя Дюня жалостливо говорила, приласкивая мою голову: «Ох, Беля, рано ты переграмотилась, не то что я».

Одна тетя Дюня звала меня Беля, близкие деревенские знакомцы — Белкой…

…Дошли и до них напасть и разор, начав с начала: с Ферапонтова монастыря. Тетя Дюня ярко помнила, горько рассказывала, как мужики — топорами и вилами, бабы — воплями, пытались оборонить свою святыню и ее служителей и обитателей, да куда монаху против разбойника, топору против ружья… Но самая лютость еще гряла: раскулачивание. Бедными были и слыли эти предсеверные места, а губили и грабили — щедро. С непрошедшим страхом, горем и стыдом скупо рассказывала тетя Дюня про отъятие живого и нажитого добра, про страдания скотины. Многажды крестилась при нечистом имени председателя, всех подряд заносившего на «черную доску»…

…Я вспоминаю, как легко привадилась в деревне Усково управляться с ухватом и русской печью. Нахваливала меня, посмеиваясь, тетя Дюня: «Беля, ухватиста девка, даром что уродилась незнамо где, аж в самой Москве».

Письма тети Дюни обычно писали за нее просвещенные соседки, кто четыре класса, а то восемь окончившие. Но одно ее собственноручное послание у меня есть, Борис подал его мне, опасаясь, что стану плакать. В конверте, заведомо мной надписанном и оставленном, достиг меня текст: «Беля приезжай худо таскую бис тибя». К счастью, мы вскоре собрались и поехали. Что мне после всего этого все «почетные грамотки» или мысли о вечной обо мне памяти, которую провозгласят при удобном печальном случае. Но, может быть, в близком следующем веке кто-нибудь поставит за рабу Божию Евдокию поминальную заупокойную свечу.

Однажды при нашем отъезде в Москву тетя Дюня и я плакали, машина двинулась, и Борис увидел в зеркальце, что она машет рукой. Мы вернулись. Оказалось, что прощальный ржаной рыбный пирог, в печальной суматохе прощания, остался лежать на заднем крыле автомобиля.

Я пишу это и плачу.

* * *

Николаю Андронову

и Наталье Егоршиной

Мне грустно, Коля и Наташа,
как будто в нежилой ночи
деревня Усково не наша,
и мы — уж не ее, ничьи.
Сиротам времени былого
найти ль дороги поворот,
где для моления благого
сошлись Кирилл и Ферапонт,
где мы совпали, возлюбивши
напевных половиц настил,
где шли наведывать кладбище
и небородый Монастырь…
Есть счастье воли и покоя.
Строке священной не хочу
перечить — и перечу. Коля,
прими приветную свечу.

1999 г.

  Деревенская проза Беллы Ахмадулиной ждет своего читателя. Фото: Владимир Савостьянов/ТАСС

Оригинал статьи: «Российская газета»

23.04.2019

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Мои любимые поэты›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ