Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Конкурс рассказов о первой любви шорт-лист

День дурака

Проголосовать за лучший рассказ конкурса «Любовь, Тургенев, лето» можно до 6 октября (до 23:55)

Изображение: фрагмент иллюстрации Джесси Уилкокс Смит «Семь возрастов детства»

Татьяна Ильдимирова, г. Кемерово

Первоапрельским вечером кружил по ветру колкий апрельский дождь, смывал с обочин крапленые остатки сугробов, заставлял людей горбиться и спешить в укрытие, выворачивал зонты наизнанку. По пути от остановки до дома Антон успел окоченеть, а одежду его можно было выжимать.

Дома оказались гости, «девочки» — мамины подруги с работы. Как было положено по пятницам, они культурно отдыхали после утомительной трудовой недели и к возвращению Антона из школы уже пели Пугачеву. «Бабские сопли», — раздраженно думал Антон, запираясь в своей комнате. В последнее время он едва ли не обо всем думал раздраженно.

Мама затянула свою любимую «переждать не сможешь ты трех человек у автомата», и Антону хотелось заныть, завыть, забраться глубоко в шкаф, в душный чехол, пропахший лавандой от моли, в котором мама в несезон хранила свою выстраданную рыночную норку. От ее пения каждый раз ему думалось жалкое — например, как много лет назад в день рождения Антона они с мамой весь вечер ждали отца, который приехать обещал и приехал, но только чтобы подарок отдать: в машине ждала его женщина. Когда он уехал, Антон с мамой ели неразрезанный торт ложками, будто кашу, и допоздна смотрели КВН, поочередно начиная смеяться даже над несмешными шутками — чтобы невольно засмеялся и второй. Под утро Антон проснулся от резкой боли в животе, и тогда он впервые увидел, что мама плачет. Она плакала совсем как девочка, вытирая глаза ладонью и хлюпая носом, пока хмурая врачица «скорой» давила Антону на притихший живот холодными острыми пальцами.

На кухне Елена Ивановна — мелкая, с морщинистым подвижным лицом и стрижкой, делающей ее похожей на ананас, узнаваемо выводила: «Как же эту боль мне преодолеть?», словно эта песня была написана именно про нее. Давным-давно в Адлере у нее случился курортный роман с местным поэтом-многоженцем. Антон об этом знал, потому что при нем болтали обо всем, не стесняясь и не понижая голоса, как если бы он был тумбочкой или дуршлагом.

Вторая подруга, Марина Сергеевна, была в отделе младшая: на семь лет моложе мамы. Тощая, резкая, болтливая и будто бы всегда сердитая. Антонова мама, ее начальница, часто говорила, что Марина постоянно опаздывает и вообще портачит (в их отделе это называлось смешным словом «оконявиться»).


Марина напоминала Антону девчонку, которую он когда-то видел в бабушкином дворе: девчонка та была длинная, лохматая, вечно ходила в дурацких спортивных штанах и целыми днями торчала на улице.


Она или читала книжку, сидя  на качелях, или прыгала через резинку одна, натянув ее между двумя столбиками, потому что никто с ней не дружил. Однажды Антон подкрался к ней сзади с крапивой в руке — ради хохмы, чтобы напугать. Он думал, что она, как нормальная, завизжит и убежит, а она, не ожидая его появления, испуганно застыла на месте. Антон не удержался, пощекотал ее шею кончиком крапивного стебля. Девочка шепотом ойкнула, закусила губу и ушла, слова ему не сказав. Она не наябедничала, но видеть ее во дворе после этого стало еще противнее.

***
Вечером по просьбе мамы Антон провожал Марину Сергеевну домой под своим зонтом. Она жила неподалеку, в одной из новостроек, в последние годы выросших на месте пустыря, где Антон когда-то похоронил в обувной коробке старенького морского свина Яшку.

Дождь лил ровным серым потоком, и казалось, что все вокруг навсегда стало одинакового водяного цвета. Марина сама держала зонт. Она шла в расстегнутом пальто, хотя у нее был насморк и рукой, свободной от зонта, она то и дело вытирала пальцами под носом, натертом до красноты. Антон плелся рядом, в кроссовках хлюпала вода, и было непонятно, что он вообще делает рядом с нею: он или мама могли бы просто одолжить ей зонт. 


Уже давно она просила звать ее просто Мариной, и потому он старался никак к ней не обращаться.


— Слушай! — говорила ему Марина. — Я все думаю, ты становишься похож на этого, как его там… Актер, снимался много лет назад в сериале про детектива и его собаку. Помнишь такое кино?

— Нет, — отвечал Антон, — не помню.

— Ну как ты можешь не помнить, все его смотрели! Там такой парень темненький, симпатичный! А собака — овчарка. Рекс. Вся страна смотрела, ну ты чего такой смешной!

У нее был такой громкий голос, что казалось, будто она кричит на Антона.

Как назло, Марина завела разговор о его грядущих экзаменах, выпускных и вступительных — все кому не лень в последнее время спрашивали его об экзаменах, как будто не было других тем. Это было, безусловно, важно, и именно поэтому Антону не хотелось о них разговаривать. Он поддакивал, мычал и прятал лицо в капюшон.


У подъезда Марина споткнулась и схватила Антона за плечо. Он едва удержался, чтобы не скинуть ее руку, точно она могла его укусить, и нечаянно заглянул ей в лицо.


Глаза ее выглядели запачканными, словно она терла их грязными руками. И вся она стала какая-то обмякшая и потерянная. Пахло от нее сигаретами, мокрой псиной и густыми ванильными духами — такие же стояли на мамином комоде, нетронутые. Волосы распушились от влаги, прилипли ко лбу и стояли мягким темным облаком вокруг головы. Она катала во рту леденец от кашля, подпирала щеку языком и казалась одновременно очень маленькой и очень взрослой. На нее всю, от круглых розовых мочек ушей и обветренных губ до стрелки на черных колготках, было смотреть… слова не подобрать: ее хотелось потрепать по голове и завернуть в нагретое на батарее полотенце. Или в одну ладонь посадить, другой накрыть.

— Зайдем сейчас ко мне, — сказала Марина, — я маме твоей обещала кое-что передать.

Потом он послушно ждал в ее однокомнатной квартире, напоминающей кукольный домик из картонной коробки — старшая сестра в детстве любила мастерить такие. Здесь тоже были стены в цветочек, занавески — прозрачный тюль и туалетный столик в углу на изогнутых ножках, как из набора мебели для сестричкиных барбей, только вместо розовой кровати под балдахином («будуар» — говорила сестра) под пледом бугрился широкий диван. Марина что-то искала на кухне, поругиваясь, хлопала дверцами шкафов.

К стене тенью жался худой черный кот, всем своим позвоночником выражая презрение. Он одновременно и смотрел и не смотрел на Антона.

— Ты его кресло занял, — предупредила Марина и снова исчезла на кухне.

Антон торопливо поднялся из шерстяного кресла и подошел к окну. На подоконнике стояла мелкая плошка с уродливым кактусом, который жил жадно — во все стороны сразу.

Дождь по-прежнему шумел, как в гигантской душевой, и Антон вспомнил вдруг, как прошлым летом мама лежала в больнице по женской части — ничего особенного, но от слов «диагностическая операция» внутри делалось неподвижно. Марина Сергеевна однажды зашла к ним: принесла Антону еды — борщ в банке, половину еще теплого, завернутого в полотенце пирога с капустой, а заодно приняла душ: у нее дома на три недели отключили горячую воду. Антон сидел тогда на кухне, ел пирог, старался не слушать, как шумит вода в ванной, и ему было по-дурацки стыдно из-за того, что у него дома, буквально в метре от него, стоит под душем маленькая голая женщина.

Марина подошла сзади и положила руки ему на плечи. Он почувствовал на шее ее теплое дыхание.

— Не сутулься, — попросила она. — Некрасиво же.

Она должна была сразу убрать руки, но вместо этого задержалась, приблизившись буквально на полсантиметра.


У Антона перехватило дыхание — в точности как во время баскетбольного матча ему в спину случайно угодили тяжелым мячом: аккурат в то место, куда Марина на мгновение коснулась щекой.


Была ли это ее шалость, желание поддразнить скромного мальчика, пьяная глупость или случайность, он никогда не узнает.

Внутри Антона, где должны уживаться мужской характер и гордое одинокое сердце, сейчас было тепло и влажно, как мякоть только что испеченного хлеба.

— Почему в такой тонкой куртке ходишь? — спросила Марина маминым голосом и поправила ему воротник. — Замерз совсем. Вон руки какие красные. Чаю тебе налить?

— Нет. Спасибо, мне пора. —  Антон отодвинулся, теребя молнию на куртке.

— Пойдем тогда. Дать тебе шарф? Не бабский, не бойся. У меня есть серенький такой, подойдет.

В прихожей она вручила ему пакет:

— Тут варенье из айвы и вишневое. Я вам давно обещала принести и все забываю. Его моя бывшая свекровь варит и привозит мне в промышленных размерах, а куда мне столько, я сладкое вообще не люблю. А она все возит и возит.

***

По дороге медленно скользил троллейбус, похожий на огромную желтую рыбу с сияющими глазами. Под куртку пробирался ветер, но дождь почти перестал. Там, где не было луж, асфальт в свете фонарей блестел, словно пролитое масло. Мимо пробежал насквозь промокший человек в спортивном костюме, за которым плелся мраморный дог с отвращением на седой морде.

Посреди моста Антон остановился, вглядываясь в густую темень парка. На другом берегу узкой кривоватой речки в зарослях круглый год жили местные утки, зажиточные и ленивые. Всякий раз, когда Антон собирался идти из школы через парк, он оставлял им хлеб. Сейчас уток не было видно, но они ночевали где-то там, у воды, и думать о них было приятно.

Антон с моста спустился в парк, сразу на берег. В воздухе остро и вкусно пахло свежестью и грибным супом. Фонари уже погасли, вокруг не было ни души. Ему нравилось чувствовать себя одиноким и непонятым, и в то же время будоражило ожидание чего-то невероятно хорошего. Будто звучала песня «Металлики» «Nothing else matters».

Антон присел на высокий бордюр и тут же вскочил. Внутри него пульсировала радость, не дающая оставаться на месте.

— Утки! Утки, где вы? Ловите! — кричал Антон и, широко размахиваясь, швырял в воду подсохшие куски обеденной булки.


Он не знал этого, но был уже влюблен — аж до самой своей сердцевинки.


 

Просмотры: 917
23.09.2018

Другие материалы проекта ‹«Любовь, Тургенев, лето»›:

  • Tatiana Egoshina

    Отлично написано👍

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ