Сайт ГодЛитературы.РФ функционирует при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям.
Мервин Пик. Танец смерти

Мервин Пик. Книжные новинки

Рассказ английского классика Мервина Пика из только что вышедшего на русском языке сборника «Мальчик во мгле»

Рассказ и иллюстрации предоставлены издательством LiveBook

Англичанин Мервин Пик известен в первую очередь благодаря монументальной трилогии «Горменгаст», которую сравнивают с «Властелином колец» — не забывая, впрочем, о преемственности со сказочными мирами Стивенсона и даже самыми мрачными фантастическими персонажами Диккенса.
Эта преемственность готической фантазии отчётливо проявилась и в его небольших рассказах, собранных под одной обложкой через долгое время после смерти автора и только что вышедшего по-русски.

 

Рассказ «Танец смерти»

(Первая публикация: «Science Fantasy», 1963 г.) Перевод с английского Максима Немцова

Разбудила ли меня полная луна, не знаю. Вполне могла. Или же меланхолия, обуявшая дух мой и окрасившая все мои сны, стала слишком сильна, и я более не мог выдерживать ее, — и прорвалась сквозь сон мой, а я вдруг остался наяву и весь дрожа.

Мервик Пик

Не стану рассказывать вам здесь о несчастливых обстоятельствах, которые от меня отпугнули мою дорогую жену. Я не способен поведать о той кошмарной разлуке. Довольно будет сказать, что, несмотря на злосчастную любовь нашу — а быть может, как раз из-за нее, — нас разбросало в стороны, хотя, как услышите вы в дальнейшем, отчаянное это деянье не привело в итоге ни к чему, кроме кошмара.

Ложась спать, я широко раздвинул шторы, ибо ночь была пасмурна, теперь же, раскрыв глаза, обнаружил, что спальня моя залита светом луны.

Лежал я на боку, а лицом ко мне стоял гардероб — высокий шкап, — и взгляд мой поблуждал по его панелям, пока не остановился на одной его металлической ручке.

Мне было тягостно, однако покамест — никакого ощутимого повода к тревоге; и я бы снова закрыл глаза, если б сердце мое внезапно не прекратило биться. Ибо металлическая ручка на дверце шкафа, в которую уперся мой взгляд, начала очень медленно, очень уверенно поворачиваться — без единого звука.

Ни с какой долей точности не могу припомнить, что за мысли овладели мной, покуда эта латунная ручка непрестанно поворачивалась. Знаю лишь, что лихорадочные мысли, возникшие у меня, все были пропитаны страхом, поэтому рассудок мой обливался по́том не менее моего тела. Но взгляда оторвать я не мог — и не мог закрыть глаза. Способен я был лишь смотреть, как сама шкапная дверца начала медленно распахиваться с отвратительной целенаправленностью, пока не открылась в луннозалитую комнату настежь.

И тут случилось это… произошло в безмолвии, когда и зов маленькой совы из ближайшей лесной чащи или вздох листвы не потревожит ранних часов летней ночи: парадная моя одежда на вешалке медленно выплыла из гардероба и с безграничной гладкостью упокоилась в воздухе прямо перед моим туалетным столиком.

Так неожиданно, так нелепо было это, что удивительно, отчего я не утратил самообладания и не закричал. Но ужас застрял у меня в горле, и я не издал ни звука, но продолжал наблюдать, как брюки соскользнули с поперечины вешалки, покуда их нижние конечности не оказались в паре дюймов от пола, и не остались в этом положении, вялые и пустые. Едва это произошло, как некое возмущенье в плечах дало мне понять, что белый жилет и длинный черный фрак стараются выпутаться из вешалки — и вот уж, все разом, они освободились, а сама вешалка, оставив за собою в комнате безголовый, безрукий и безногий призрак, вплыла в глубины шкапа, и дверца за нею закрылась.

Вот уже вялые — ввиду отсутствия рук в них — рукава разыграли пантомиму, повязывая белый галстук под белый воротничок, а затем, что самое странное, пустая фигура в следующий же миг склонилась в воздухе под углом в тридцать градусов от пола, взмахнувши безвольными рукавами вперед, словно бы собираясь нырнуть, и, взметнувши «фалды», проплыла по комнате прямо в окно.

 Мервин Пик Танец смерти

Мервин Пик «Танец смерти»


Не успев сообразить, что делаю, я достиг окна и успел заметить, как вдалеке, за газоном, парадный мой костюм плавно держит путь к дубовой рощице, где затем он и скрылся во тьме под деревьями.

Сколько стоял я, переводя взгляд с лужайки на долгую густую опушку дубняка, — не ведаю, как не знаю и того, сколь долго, наконец пересекши комнату обратно, смотрел я на ручку гардеробной дверцы, покуда не собрал воедино все свое мужество и не схватился за нее — и не повернул, и не распахнул дверцу. Знаю только, что в итоге я это сделал и увидел, что внутри висит лишь голая деревянная вешалка.

Наконец я захлопнул дверцу и повернулся к шкапу спиной. Принялся расхаживать по комнате в лихорадке страшных предчувствий. Наконец, изможденный, рухнул на кровать. И лишь когда забрезжила заря, я провалился в липкий сон.

А проснулся за полдень. Окрестность бурлила знакомыми звуками: в плюще за окном галдели воробьи, лаяла собака, а в нескольких полях от дома тарахтел трактор; и, прислушиваясь ко всему этому в полусне, лишь через целую минуту я смог припомнить пережитый ночной кошмар. Конечно же, то был всего лишь кошмар! Чем же еще мог он оказаться? С кратким смешком я откинул с себя покрывала, встал на ноги и принялся одеваться. И лишь когда собрался открыть дверцу гардероба, на миг приостановился. Сон был слишком уж отчетлив, чтоб от него можно было отмахнуться просто так, даже при здравом свете летнего дня, но я вновь рассмеялся, и от звука моего же смеха по спине у меня побежали мурашки. Как будто дитя — такое я однажды слышал — кричало в ужасе: «Тебя я не боюсь. Тебя я не боюсь».

Раскрыв шкап, я вздохнул с облегчением — там, скромно вися в полутьме, виднелся мой парадный костюм. Сняв с вешалки твидовый пиджак, я уже собрался было закрыть дверцу, но тут увидел, что к колену моих вечерних брюк пристал клок травы.

У меня всегда имелась привычка — можно сказать, даже пунктик — содержать свою одежду в хорошем состоянии. А коли так, мне показалось странным, отчего на костюме, который я чистил щеткой вчера или позавчера вечером, остался такой недочет. Почему я не обратил внимания на пучок травы? Тем не менее, как ни странно, я сказал себе, что, разумеется, этому должно быть какая-то простое объяснение, и маленькую сию загвоздку выбросил из головы.
Почему, я не вполне понимаю, но об этом сне я не рассказывал никому — может статься, из-за того, что все странное или причудливое противно моему вкусу, и я предполагал — вероятно, зря, — что и другим подобные вещи неприятны. Весь день от меня не отступало воспоминанье о жуткой ночи. Если б я так не опасался, что меня сочтут, по мысли моей, странным, как знать — я б, возможно, и снискал облегченья, поверив кому-нибудь этот глупый сон. Видите ли, он не просто меня пугал — он, помимо прочего, был еще и нелеп. Такому скорее улыбнешься, чем испугаешься его. Но я поймал себе на том, что улыбаться ему не могу.

Мервин Пик

Мервин Пик «Танец смерти»


Следующие шесть дней миновали без особых происшествий. На седьмой вечер — в пятницу — я отправился в постель гораздо позже, чем делаю это обычно: на ужин ко мне явились несколько друзей, и мы засиделись за беседой сильно после полуночи, когда же они ушли, я взялся за чтение, поэтому в спальню к себе поднялся только около двух, и тут же, полностью одетым, повалился на кровать и еще по крайней мере минут двадцать продолжал читать книгу.

Сонливость уже одолевала меня, но не успел я встать, чтобы раздеться, как против своей воли устремил взгляд на шкап. Полностью уверившись, что сон мой и впрямь был сном — и ничем иным, кроме сна, — я поддался этой отвратительной привычке, поэтому последним перед тем, как уснуть, видел только дверную ручку — и ничего более.

И вновь шевельнулась она, и опять, столь же для меня ужасно, как и прежде, продолжала поворачиваться преднамеренным вращеньем своим, и сердце мое, казалось, застряло меж ребрами, колотясь и стараясь освободиться в безмолвии второй ужасающей ночи. Вся кожа моя сочилась по́том, а рот наполнился алчным вкусом ужаса.

То, что все это происходило сызнова, было повторением, никак меня не утешало, ибо выглядело так, будто нечто некогда невероятное теперь обратилось в неоспоримое.

Медленно, неумолимо ручка повернулась, и дверца шкапа распахнулась, и мой вечерний костюм выплыл, как и прежде, и брюки соскользнули, покуда не коснулись пола, вешалка выпуталась из плеч, и, казалось, в нелепом этом, однако жутком ритуале нет никаких перемен — пока не настал миг, когда привидение должно было повернуться к окну. На сей раз оборотилось оно ко мне — и, хотя лица у него не было, я знал, что оно на меня смотрит.
Затем, когда все тело его неистово затряслось, я не более чем на секунду закрыл глаза, но за это мгновенье одежда успела исчезнуть за открытым окном.

Я вскочил на ноги и бросился к нему. Поначалу не было видно ничего, ибо взор свой я устремлял на лужайку, ярдов на шестьдесят тянувшуюся от моего дома до лесной опушки. Ни единое существо — ни призрак, ни смертный — не могло бы преодолеть это расстояние за те несколько секунд, что потребовались мне на то, чтобы достичь окна. Но тут некое движенье в полумгле заставило меня посмотреть вниз — и вот оно, стояло на узкой гравиевой дорожке прямо подо мной. Спиной оно повернулось к дому, а рукава по бокам были чуть приподняты, хоть и пусты.

Будучи непосредственно над безглавым существом, я поймал себя на том, что вынужден заглядывать в кошмарную тьму круглого провала, чей внешний обод очерчивался жестким белым воротничком. Я глядел, борясь с тошнотой, а оно понеслось — или же поскользило — к лужайке; трудно подобрать слово, какое могло бы сообразно предположить способ, коим оно перемещалось по земле, — фрак неестественно прям, а брючины, похоже, чуть ли не влекутся по траве, хотя земли на самом деле не касаются.

Я был полностью одет, это, похоже, придало мне мужества, ибо, невзирая на внутренний свой ужас, я сбежал по лестнице и выскочил из дому — и успел заметить, как привидение исчезает в роще за газоном. На бегу отметил я место, где оно скрылось в зарослях, и, опасаясь, что могу потерять эту нечестивую тварь, лихорадочно понесся через широко раскинувшуюся лужайку.

И сделал это недаром: достигши опушки дубовой рощи, я успел поймать взглядом высокий белый воротничок и проблеск манжет впереди и правее меня.

Конечно же, рощу эту я хорошо знал при свете дня, а вот ночью она казалась совершенно иным местом, однако я следовал за привидением, как умел, временами спотыкаясь и едва ли не теряя парившее существо из виду, пока оно мелькало впереди меж деревьев. В продвижении его, казалось, нет колебаний, и мне пришло в голову, судя по избранному им направлению, что уже вскорости оно должно достигнуть первой из длинных аллей, что тянулись через рощу с востока на запад.

Так оно и произошло, ибо лишь несколько мгновений спустя листва у меня над головой расступилась, и я оказался на закраине длинного травянистого проспекта, обсаженного дубами, а менее чем в сотне шагов левее увидел свое бестелесное одеянье.

Бестелесно-то оно было, однако таковым вовсе не казалось, несмотря на отсутствие ступней, ладоней или головы. Поскольку мне стало очевидно, что предметы моего туалета пребывают в состоянии крайнего возбужденья — поворачиваются туда и сюда, порой обходят вокруг дубового ствола на противоположном краю проспекта, иногда взмывают на дюйм над землей, а плечи подаются при этом вперед, как если б, невзирая на безголовость, мой костюм вглядывался в дальнюю сужающуюся перспективу лесной аллеи.

Тут внезапно сердце мое едва не выпрыгнуло у меня изо рта: мое вечернее платье (манжеты и воротничок белели в тусклом свете) неистово затряслось, и я, обративши взгляд в том направлении, куда был обращен костюм, увидел, что к нам издали плывет льдисто-голубое вечернее платье.

Все ближе и ближе подплывало оно, ближе и ближе парило с легкою красотой, а длинная юбка его волочилась по земле. Однако ног у него не было, как не было ни рук, ни плеч. Не было и головы, но все же что-то знакомое почудилось мне в нем, когда наконец оно достигло моего черного наряда, и я увидел, как рукав моего фрака скользнул вокруг льдисто-голубой шелковой талии полой дамы — и начался танец, от которого стыла моя кровь, ибо все движенья были медлительны, едва ль не досужи, однако безголовое существо все дрожало, словно задетая скрипичная струна.

В противовес кошмарному этому колебанью вечернее платье партнерши его двигалось на странно замороженный манер, еще более кошмарный от того, что у фигуры не было рук. Наблюдая за ними, я начал ощущать в теле жуткую тошноту, и колени под мною стали слабнуть. Ища опоры, я схватился за ветку подле меня, и к ужасу моему та обломилась у меня в руке — со щелчком, в тиши ночи прозвучавшим, как ружейный выстрел. Я утратил равновесие и рухнул на колени, но, тут же спохватившись, обратил взор свой на танцоров. Их не было — не было так, как будто не было их здесь никогда. Проспект, обсаженный высокими деревьями, тянулся вдаль в тожественном безмолвии, залитом лунным светом.

И тут заметил я нечто похожее на малую груду материи, неопрятно сброшенной на росчисть. Собравшись с духом, я шагнул под лунный свет и, шаг за шагом, стал приближаться к безжизненной груде, а подойдя к ней футов на двенадцать, увидел, что она состоит из черного матерьяла, перепутавшегося с тканью приятнее, цветом — голубого льда.

Там же, где замер я, меня пробило по́том, и не могу сообщить вам, сколь долго я там оставался: тошнота нарастала у меня в желудке и разуме, — и тут одно шевеленье неряшливой кучки немедленно повлекло за собою другое, и прямо у меня на глазах детали туалетов принялись распутываться, и одна за другою подниматься с земли и вновь собираться в воздухе, а еще через мгновенье оба скрылись из виду: красивое платье устремилось по траве туда же, откуда явилось, пока не сократилось до льдисто-голубой пылинки вдали проспекта. Мой же костюм не менее проворно бежал в противоположном направлении и пропал из виду, я же остался один.

Мервин Пик

Мервин Пик «Танец смерти»


Как добрался я до дому, не узнаю никогда — скорее, мнится мне, инстинктом, нежели рассудком, ибо я весь горел в лихорадке и был смертельно утомлен.

Когда же наконец я проковылял вверх по лестнице к себе в спальню — тут же рухнул на колени и подняться не мог несколько минут. Обретши наконец опору, я обратил взгляд свой на гардероб и воззрился на латунную ручку, покуда не охватил меня порыв мужества, и я не повернул ее; дверца распахнулась.

Внутри, как обычно строго, висели мой фрак и брюки.

Последовавшую засим неделю я прожил в состоянье нервного возбуждения; возбужденья причем самого зверского. Я был испуган, но еще и — зачарован. Я ловил себя на мыслях лишь о том, что случится в следующую пятницу. Те несколько друзей моих, с которыми виделись мы в непосредственной близости от моего дома, поражались моей наружности, поскольку лицо у меня — обыкновенно цвета свежего и вида румяного — все посерело. У меня дрожали руки, а глаза метались туда и сюда, как если б меня загнали в угол.

О том, что произошло, я не рассказывал никому. Дело вовсе не в том, что я был храбр. Был я скорее трусом. Я неизменно питал отвращение ко всему неземному либо чему угодно хоть отдаленно сверхъестественному, и головы бы нипочем не осмелился вновь поднять прилюдно, знай, что ко мне относятся как к чему-то вроде чудаковатого метафизика. Я понимал, что лучше мне все это пережить в одиночестве, как бы напуган я ни был, нежели рисковать воздетыми бровями — взглядами искоса. Когда возможно, все эти семь дней друзей своих я избегал. Но было одно особенное свиданье, которым я не мог, да и не желал пренебречь.

Я обещал, обещал верно, встретиться с некими своими друзьями, которые в следующую пятницу давали небольшой ужин. Но дело не только в этом — если б речь шла только об ужине, я бы изобрел какой-нибудь достоверный предлог. Нет, причина была здесь совершенно в ином. Там должна была присутствовать моя жена — наши общие друзья в неведенье своем были полны решимости нас заново свести. Они видели, как упрочивается наш недуг. Что касается меня, то весь мой организм был болен, ибо, если сказать правду, без нее я был лишь половиною существа. А она? Она, кто оставила меня, не видя ни малейшей надежды для нас, а лишь укрепленье той извращенной и отвратительной дряни, что понуждает мужчин к их собственному уничтоженью, чем больше любви — тем сильнее желанье ранить. Что же она? Как и я, говорили они, эти мои друзья, мне, она также быстро чахла.

Мы оба были слишком горды, чтобы встречаться по собственной воле. Слишком горды — или же слишком самолюбивы. Потому и устроили они искусно тот самый ужин, и настало время, когда я прибыл к ним, хозяйка и хозяин встретили меня, и я принялся вращаться средь их гостей.

Был ужин, за ним — немного танцев, и я, не будь одержим, бог весть, наслаждался бы вечером, но лицо мое то и дело обращалось к маленьким золотым часам на каминной полке, а от циферблата их — к дверям за портьерою, ведшим из вестибюля.

Мервин ПикВечер длился, и я уже начал претерпевать совершеннейшее потемнение духа, как вдруг она появилась, и сердце мое неистово скакнуло, а сам я отчаянно затрепетал, ибо хоть она и была совершенно прекрасна, не лицо ее первым заметил я, а льдистую голубизну ее платья.

Мы сошлись так, будто никогда и не расставались, и пусть даже знали, что встреча наша подстроена, в нас вдруг вспыхнуло столько радости, что ни единый помысел презренья не омрачил мысли наши.

Но ко всевозраставшей нашей радости прилежал подспудный ужас, ибо в глазах друг друга мы читали, что переживаем один и тот же кошмар. Танцуя, мы оба знали, что наши одежды лишь дожидаются мгновенья — два часа спустя, — когда явится нечто жуткое и наделит их чуждою жизнью.

Что нам было делать? Одно мы знали наверняка: нужно удалиться от музыки и всего собрания — того, что было весьма собою довольно, несомненно, ибо мы, должно быть, смотрелись влюбленной парочкой, с дрожью, рука об руку, покидая комнату.

Мы понимали, что должны держаться вместе. Но еще я — как и она — знал, что, если мы осмелимся вообще разрушить чары, нам следует переходить в наступление — и разом покончить с нашей ролью. Но как? Что могли мы сделать? Во-первых — не разлучаться; во-вторых — не снимать наших вечерних нарядов.

Последние часы перед тем, как пробило три, были долги, словно все дни нашей жизни. Я отвез ее обратно к себе в дом, или же — снова наш дом, — и мы остались там по преимуществу в молчанье. Поначалу беседовали о том, что́ все это может значить, но сие было выше нашего пониманья. Нас, похоже, избрали игрушками какого-то демона.

Мы едва не уснули — и тут позвоночник мне окутало первой дрожью. Ее голова лежала у меня на плече, и жена мгновенно проснулась — я уже вставал на ноги, все тело мое сотрясалось, а материя на спине и по плечам моим уже начала мягко биться, словно парус. Даже в ужасе своем я оборотился к ней — и она тоже вставала с дивана, подымалась так, будто ее без всяких усилий тянуло наверх, а кошмарней всего было то, что через все ее милое лицо бежал какой-то мазок, словно бы черты ее стали менее реальны, чем прежде.

— О, Хэрри, — вскричала она, — Хэрри, где же ты? — и вскинула руку мне навстречу; и о, как же драгоценно касанье пальцами друг друга, ибо их, казалось, здесь больше нет, да и лица наши тоже сбежали, и наши ноги, и руки, однако мы по-прежнему чувствовали почву под ногами и давленье холодных наших ладоней.

Затем нас пробило долгою дрожью — и накрыло тенью злонамерения. Я видел в ней лишь льдисто-голубое платье, но некое зло — зло намеренное, — казалось, втискивается в наши одеянья: мерзкое беспокойство, и нас раздирает в стороны, и с того мига я больше не мог ее коснуться либо получить благословенье кончиками ее пальцев. И тогда, против нашей воли, мы стали двигаться — а пока мы вместе приближались к окнам, я вновь услышал ее голос:
— Хэрри! Хэрри, — очень слабо и вдали, хотя мы оставались вполне близки друг к другу. — Хэрри! Хэрри, не покидай меня.

Я ничего не мог сделать, ибо нас вместе вынесло в широкие окна, а ноги наши, не касавшиеся земли, заметались туда и сюда в воздухе, словно у нашей одежды имелась всего одна цель — встряхнуться и освободиться от нас. Никак было не определить, сколько длилась эта безмолвная суматоха. Я знал одно — вся она исполнена зла.

Но мгновенья бежали, и насилие это постепенно ослабевало, как если б ощущенье зла оставалось по-прежнему мерзким, однако сама одежда, судя по всему, уставала. Когда костюмы наши вступили в рощу, казалось, они упокоились на наших телах, и, хотя сами мы ничего не слышали, они как будто бы отдувались или же пыхтели, набираясь новых сил. Так, словно желание нас убить никуда не делось, а вот силы осуществить задуманное избегали их. Когда же достигли мы аллеи, то двигались с трудом, а немного погодя — рухнули вместе под дубом.

Почти рассвело, когда я вновь пришел в сознание. Меня всего промочила ледяная роса.

Какой-то миг я не соображал, где я, но затем у меня в уме взбухло все произошедшее, и, повернувши голову вправо и влево, я обнаружил, что один. Моей жены рядом не было.

В умственных муках я приковылял домой и взошел по лестнице к себе в спальню. Там было темно, и я чиркнул спичкой. Едва ли понимал я, в какую сторону обращено мое лицо, когда зажигал ее, но сомнения мои вскоре развеялись, поскольку прямо передо мной было высокое зеркало гардероба. Там, стоя ко мне передом при свете спички, был безглавый человек, а манишка его, манжеты и воротничок сияли.

Отпрянув от него в ужасе — не только от вида его, но и от осознанья, что привидение до сих пор на свободе, а наша борьба с демонами была тщетна, — я чиркнул еще одной спичкой и повернулся к кровати.

Там бок о бок лежали два человека, и я, вглядевшись в них пристальнее, различил, что оба они покойно улыбаются. Жена моя лежала ближе к окну, а сам я — на своем обычном месте, в тени гардероба.

Мы были оба мертвы.

 Мервин Пик «Танец смерти»

Мервин Пик

25.03.2016

Просмотры: 0

Другие материалы проекта ‹Читалка›:

Подписка на новости в Все города Подписаться

OK

Вход для официальных участников
Логин
Пароль
 
ВОЙТИ