Текст: Арсений Замостьянов, заместитель главного редактора журнала «Историк»
70 лет назад, 25 февраля 1956 года, завершился ХХ съезд КПСС, в финале, даже — в эпилоге которого первый секретарь партии Никита Хрущев выступил с докладом «О культе личности и его последствиях», для многих неожиданным. Он говорил эмоциональнее и резче, чем это предполагалось на заседании Политбюро и в докладах, которые готовили академик Поспелов и другие. Никита Сергеевич многое добавил к заготовкам. Речь Хрущева стала неожиданной, все почувствовали, что это исторический момент. Это снова и снова повторялось и позже, когда люди — дозированно, сначала — только на партийных собраниях — знакомились с этим докладом. Через месяц в «Правде» появилась статья «Почему культ личности чужд духу марксизма-ленинизма?», а 30 июня 1956 года появилось постановление ЦК «О преодолении культа личности и его последствий». Культ личности осудили, имя Сталина в официальном контексте лишилось героического ореола. Впрочем, из советской топонимики Сталин исчезнет несколько позже — после ХХII съезда. Тогда же бывшего вождя вынесут из Мавзолея и повалят все оставшиеся к тому времени памятники ему. Это устраивало далеко не всех — особенно в армии. И Хрущев понимал, что играет с огнем, и потом несколько раз отступал, пресекая излишнее осуждение Сталина.
В тот день наступила эпоха, которую назовут оттепелью. Одноименная повесть Ильи Эренбурга вышла еще в 1954 году, и разглядеть в ней новые вольные мотивы непросто. Но образ нашелся. Даже не весеннее таяние льдов, эффектно показанное еще в немом кино, а оттепель среди зимы. А среднесуточная температура по Москве 25 февраля 1956 года не поднималась выше — 12-ти. Ни один сугроб не растаял.
Ну а на политическом языке это слово давненько означало время «послаблений». Герцен в середине 1850-х писал о «весенней оттепели после николаевской зимы».
Поговорим о частице «бы». Если бы Сталин дожил до 1956 года. Если бы Хрущев не решился на радикальную десталинизацию. Если бы в СССР вообще не пересматривали отношение к Сталину и его портреты оставались на улицах, в школьных классах и в учебниках… Все равно погода в стране поменялась бы. Триумфальный классицизм выглядел мертво. Требовалось возвращение к человечности, которая царила в стихах и песнях, а архитектуре и кинофильмах еще в 1930-е годы. Совсем недавно. И это было то же самое, что ни на есть сталинское время.
К началу 1950-х наша страна выглядела слишком монументально. Приукрашенно. Солидно. И не в Сталине здесь дело. Фронтовики повидали Европу с ее многоэтажными улицами, господами в элегантных плащах и отглаженных брюках. Многое хотелось перенять. Нашенские города после Берлина и Вены выглядели провинциально. Хотелось придать нашим «бедным селеньям» респектабельный вид. Стала побеждать эстетика пышных кожаных кресел и шляп, которые еще недавно считались презренным буржуйским атрибутом. В общественной атмосфере всегда чередуются противоположные тенденции — и в годы правления Сталина такое бывало не раз.
Проблески оттепельного стиля можно заметить и в 1952 году, и в более раннее время. пресловутая «бесконфликтность» в литературе — это, между нами говоря, не только лакировка действительности, но и попытка уйти от жесткого режима осажденной крепости, когда есть свои и чужие, а если враг не сдается, его уничтожают. А тут вместо врагов фигурируют несколько зазнавшиеся маститые специалисты, которые вот-вот осознают свою неправоту. И уничтожать их не нужно, достаточно пропесочить. Это первый шаг к смягчению нравов. Необходимый, потому что долго жить в чрезвычайном режиме невозможно, и Сталин с его «жить стало веселее» это отлично понимал. Вовсе не обязательно было разрушать сталинский монумент, чтобы ослабить тиски запретов.
Но Хрущев — вопреки нынешним стереотипам, крупный, обстрелянный политик — решил действовать по принципу «вали все на предшественника, выступай с инициативой». Для него было важным утвердиться на противопоставлении собственной эпохи сталинскому отступлению от истинных ленинских норм. Он обрушился даже не на «культ личности», который (это отлично понимал и Сталин) и впрямь нисколько не соответствовал ни гегелевской диалектике, ни марксизму — а на саму личность. Получилось, что Сталин отвечает за все. Он превратился в исторического козла отпущения и предмет ненависти для обиженных, униженных и оскорбленных. Им невольно предлагалось свести с ним счеты — как рекомендовалось в позднейшем кинофильме «Покаяние», выкопать из могилы и обесчестить. Мстительность еще никому не приносила счастья. Пример Хрущеву подал сам Сталин, который в своей борьбе с оппозиционерами шел на такие же пропагандистские крайности.
Многое почувствовали: «Можно». Принялись критиковать «темное прошлое». О минувшем — с санкции начальства — всегда легко и приятно говорить «лихолетье», «глухие года», «проклятое время». Недорого стоит эта глубокомысленность. Поддакивать конъюнктуре всегда легко.
Когда то, что вчера считалось святыней, объявляется ошибкой, накатывает растерянность. «Оказался наш отец не отцом, а сукою», — некоторые думали именно так, как в песне Александра Галича. Но в мире литературы и искусства сложилась противоречивая, а потому благоприятная ситуация. С одной стороны — Хрущев много говорил о долге литературы перед обществом. Какая уж тут свобода творчества. С другой — возможностей стало все-таки больше — и еще до ХХ съезда. Сказалось, что с 1930-х СССР стал страной инженеров, офицеров, студентов.
Появилась потребность в разнообразном чтении, в пище для ума. История с разоблачением «культа» здесь второстепенна. Хотя нельзя не учитывать, что после ХХ съезда некоторые властители дум (например, Михаил Ромм и Анна Ахматова) стали называть себя «хрущевцами» — конечно, с долей иронии, но с еще большей долей признательности человеку, вернувшему свободу и доброе имя сотням тысяч узников.
Оттепель — это, прежде всего, непринужденная интонация. Это молодость, которая постоянно напоминает о том, что она — именно молодость, в первую очередь.
- Не знаю я, чего он хочет,
- но знаю — он невдалеке.
- Он где-то рядом, рядом ходит
- и держит яблоко в руке.
- Пока я даром силы трачу,
- он ходит, он не устает,
- в билет обернутую сдачу
- в троллейбусе передает… —
Евтушенко, наверное, главный комментатор эпохи, в 1956 году писал много и ярко. В основном — не о политике, но как раскрепощенно!
Оттепель — это шахматные партии Михаила Таля, рекорды прыгуна Валерия Брумеля, озорные частушки Родиона Щедрина, притчи и марши Булата Окуджавы и твисты Муслима Магомаева. Еще — борьба с приобретательством. Живой символ этой герильи — московский мальчишка, герой Розова, который дедовской шашкой рубит модную мебель. Конечно, это космические полеты. И победы красных на всех континентах. Неплохо?
Но дух времени — это еще и признание Геннадия Шпаликова из фильма «Застава Ильича»: «я серьезно отношусь к революции, к песне «Интернационал», к 37-му году, к войне, к солдатам, к тому, что почти у нас нет отцов... К картошке, которой мы спасались в голодное время». Это спор с отцами и воспоминание о дедах — «комиссарах в пыльных шлемах». Революция стала явью на Кубе — и барбудос вошли в число главных героев поколения. Но революционные идеалы как-то смешивались с горячим интересом к культуре «загнивающего Запада». Правда, этот интерес был всегда — например, и во времена «Кукарачи», Чаплина и Дос Пассоса. И — что важно — многих западных властителей дум и мод можно было считать левыми. Кстати, изоляционизм и ханжество никогда не были позывными советской идеологии.
Одним из «творцов оттепели» был драматург Виктор Розов, славный советский сентименталист, не любивший котурнов и приевшейся патетики тяжко шелестящих бархатных штор. Его пьесы уже шли на сцене Центрального детского театра — с ажиотажным успехом, начиная с «Ее друзей». Там состоялся и актерский дебют Олега Ефремова, привнесшего в советское искусство новую интонацию — «шептальный реализм». Он говорил о возвращении к «истинному Станиславскому» и учился у итальянского кино. Премьера Студии молодых актеров — «Вечно живые» — состоялась через несколько недель после хрущевского доклада. Из таких совпадений и сложилось понятие «дети ХХ съезда».
Год выдался урожайным для советского кино. И это, конечно, не имеет прямого отношения к партсъезду. Все эти фильмы задуманы и созданы не позже 1955 года, а сценарии написаны и того раньше. Но в них можно расслышать нотки, которые лыком в строку ложились в кампанию борьбы с культом. И — с помпезным классицизмом. Это «Карнавальная ночь», в которой молодежь побеждает рутинера. «Дело Румянцева» — история о несправедливо арестованном парне. «Весна на Заречной улице» с ее человечной простодушной эстетикой (без «лакировки» и котурнов), которая тут же вошла в моду. Ну, а в последний день 1956 года в «Правде» вышел рассказ Михаила Шолохова «Судьба человека». Но дело, как мы знаем, вовсе не в 1956 годе.
Повесть Василия Аксенова «Коллеги» появилась в журнале «Юность» в 1959-м, ее нельзя не вспомнить, рассуждая о литературной оттепели. Аксенов оживил, разукрасил индустриальные корпуса соцреализма. Прекрасные молодые ребята, быть может, кому-то могут показаться легкомысленными, но и автор, и его читатели не сомневаются, что они чище, смелее и уж, конечно, просвещеннее предшественников. Железно. Хотя Аксенов, конечно, показывает и достойных «стариков» — в том числе фронтовиков Великой Отечественной и ветеранов революционных баталий.
…Судьба оттепели породила несколько стереотипов. Иногда ее финал связывают с отставкой Хрущева. Это осень 1964 года. Но слишком много знаковых оттепельных книг, кинофильмов, песен появилось после этой даты. Например, любимовский театр на Таганке сыграл свою первую премьеру в апреле 1964 года.
Еще чаще финал оттепели связывают с подавлением пражской весны. Это лето-осень 1968 года. Да, это рубеж. Действительно, в то время идеологи принялись «закручивать гайки». Почему-то историкам литературы удобнее считать, что — надолго. Так ли это? В советской истории была не единственная оттепель. В начале 1970-х не было в мире более важного понятия, чем «разрядка», разрядка международной напряженности. Детант, ослабление. Это не только внешнеполитический феномен. Для нас это — еще одно смягчение, потепление климата.
Правда, все было чуть менее возвышенно, чем в 1960-е. Просто общественные настроения, да и стиль времени в 1970-е поменялся — во всем мире. Завоевывала позиции коммерческая массовая культура. В СССР все происходило мягче, но в стороне от мировых процессов мы не были никогда, начиная с «ревущих двадцатых».
Но в искусстве, в литературе настали более свободные — хотя и осторожные — времена. Далеко не все регламентировалось — не то, что в прежние годы. Именно в 1970-е в СССР появилось аполитичное искусство. Это проявилось всюду — в литературе, в живописи, в научно-популярной литературе.
Но ореола романтики вокруг этой волны не возникало. То ли хотелось чего-то большего, то ли просто для интеллигенции наступало время скептических настроений. А скорее — просто наступило время цветущей сложности, в которой неуместны прямолинейные, однородные направления. Важнее стала частная жизнь. Отклонения от нормы. Рефлексии — от культа успеха до аутсайдерства. Жаль, что всем этим «эпохам» история отвела карликовые сроки.
Это чувствовалось в интерпретациях классики — таких, как спектакль «История лошади» в ленинградском БДТ. В самом преклонении перед классикой, будь то Пушкин или совсем не вписывавшийся в советскую идеологию Достоевский, прочно вошедший в школьную программу. Одновременно можно было читать Трифонова и Чаковского с его идеализацией Сталина. Пожалуй, общей чертой был интеллектуализм. Советская культура — сплошь — в 1970-е обращалась к человеку, который, по крайней мере, освоил восьмилетнюю школьную программу, это чувствовалось. Ни до 1950-х, ни после 1990-х у нас, по разным причинам, такой роскоши не было и нет.
Ну а сегодня все это нужно изучать без гнева и пристрастия. И любить, если любится.